Кровь и кастаньеты

Объявление

Мои благочестивые сеньоры!
Я зову вас в век изысканного флирта, кровавых революций, знаменитых авантюристов, опасных связей и чувственных прихотей… Позвольте мне украсть вас у ваших дел и увлечь в мою жаркую Андалузию! Позвольте мне соблазнить вас здешним отменным хересом, жестокой корридой и обжигающим фламенко! Разделить с вами чары и загадки солнечной Кордовы, где хозяева пользуются привычной вседозволенностью вдали от столицы, а гости взращивают зерна своих тайн! А еще говорят, здесь живут самые красивые люди в Испании!
Дерзайте, сеньоры!
Чтобы ни случилось в этом городе,
во всем можно обвинить разбойников
и списать на их поимку казенные средства.
Потому если бы разбойников в наших краях не было,
их стоило бы придумать
Имя
+++
Имя
+++
А это талисман форума - истинный мачо
бычок Дон Карлос,
горделивый искуситель тореадоров.
Он приносит удачу игрокам!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Архив » Змея железных обручей (весна 1749)


Змея железных обручей (весна 1749)

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Участники: Дон Диего де Кордоба, Джура
Время: апрель 1749
Место: Кордоба.
Предполагаемый сюжет: Шутки судьбы. Неудача оказаться в лапах закона сменяется удачей чудесного спасения. Но в реальном мире за всё приходится платить. Можно ли считать удачей статус должника?

0

2

Иногда врождённый талант к ворожбе является проклятием для своего носителя. В тот день Джура и подумать не мог, что окажется в таком незавидном положении. Прогуливаясь по улицам города, колдун осознавал, что на душе у него не спокойно. Будто невидимые крючья вонзаются в его грудную клетку, цепляя рёбра и тянут куда-то. Саднящее чувство, но отчего-то приятное, как если бы человек мог получать удовольствие от осознания собственной безответственности. Ноги сами несли цыгана, в воздухе витал кислый металлический запах неизбежности, который манит только вперед, по дороге без перил. Джура перестал различать перед собой дорогу, он уже знал свою цель, знал, что именно зовёт его. Закрыв глаза, колдун видел перед собой медальон. Это была какая-то чуждая магия, от медальона разило морем. Небольшой серебряный диск с изображением змеи, которая обвилась вокруг рубиновой капли. В этот момент Джура чувствовал себя как жук, который следует по путеводному следу из феромонов, без каких-либо эмоций, ожиданий, повинуясь притягательной магии, которая казалась смутно знакомой. Женская рука. Женские слова. Наговор. От напряжения чесал ладонь пальцами той же руки, оставляя отметины на коже. Ближе. Ещё ближе. Вот оно. Нет ни людей, ни помещения. Есть лишь медальон на хрупкой женской шее. Неуместной, как фарфоровая подставка. Захотелось сломать её, чтоб достать драгоценность.
Очнулся Джура от пронзительного дамского визга, с медальоном в руке в торговой лавке. Моргнул три раза. Остекленевшие глаза не сразу обрели способность видеть реальность. Изображение дробилось, как если бы колдун смотрел на мир фасеточными глазами насекомого. Ладонь жгло от цепочки, будто она была раскалена до бела. Краем глаза заметил движение сзади себя. События разворачивались медленно, будто в молоке. А сам колдун стоял, как вкопанный, будто ноги его превратились в камень. Как только кто-то вырвал заговоренную вещицу из рук цыгана, сработал рубильник, включающий время на полную. Джура слышал свой собственный сдавленный вздох. Вздох разочарования. Боль утраты пронзила его сердце, а боль в суставах пронзила его руки. В следующую минуту колдуна уже выводила из лавки пара стражников, заломив руки так, чтобы цыган шел опустив голову. Ладонь по-прежнему болела, будто там действительно остался ожог. Желание обладать той вещицей снова рвалось наружу, путая ноги мужчины, застревая в горле стоном, звеня в ушах смехом судьбы. Лишь пройдя приличное расстояние, Джура начал осознавать что происходит в полной мере. Голоса стражников эхом прокатывались по кишкам, инициировав спазм страха в животе.
- Давно у нас никто в колодках не сидел.
Когда колдун стал в полной мере осознавать реальность и чувствовать своё физическое тело, то стало очевидно, что идти ему очень неудобно. Оба стражника были сильно ниже его, шли не в ногу, да ещё держали за руки. По всей видимости его вели к башне Калаорра. Этот эпизод в жизни цыгана мог бы ознаменоваться как редкий случай действительной вопиющей издёвки от судьбы, если бы та не дала шанса уровнять полярность происходящего. Кто знает? Может это всё происходило лишь для того, чтобы свести друг с другом нити судеб двух ничем не связанных мужчин? В какой-то момент цыган споткнулся, теряя равновесие, а стражники его не удержали, или не постарались удержать. Колдун упал, кое как успев завалиться чуть на бок, чтобы не поцеловаться лбом с дорожным камнем. Сильно ударился плечом. Волею судьбы Джура упал практически в ноги незнакомого мужчины, который только вышел из фиакра. Взгляд цыгана скользнул вверх, по ногам сеньора, но лица разглядеть не смог, то ли головой таки ударился, то ли зрению мешало солнце за спиной мужчины, которое позволяло разглядеть лишь чёрный силуэт.
Колдун смотрел во все глаза, не смотря на дорожную пыль на ресницах, которая грозилась осыпаться прямо на глазное яблоко. У этого человека была сильная энергетика. Он был воспитанником сильного шамана. Джура видел это, знал, что его возможности отличаются от привычного понимания обычного человека. Колдун внезапно почувствовал некое родство.. душ? Нет, просто связующую нить. Некую схожесть. Тонкая соломинка радостного открытия, что вот во всем мире был только он один, кто мог понять самого себя и вот появляется кто-то, кто сам мог обращаться к силам, которые выходят за рамки понимания.
Взгляд колдуна, как у загнанного оленя. Большие черные бусины в обрамлении алых корней сосудов в белёсых блюдцах. Стражники что-то говорили этому мужчине. Извинялись. Помогли Джуре встать, и тот наконец-то мог нормально встретиться взглядом с человеком, кто только что свернул его судьбу. Встал распутьем на дороге. Выбором, который может повлиять на дальнейшую жизнь цыгана.
Джура вдруг улыбнулся, открыто, размыкая губы, показывая ровный ряд зубов.
- Интересно, а Вы человек с одним сердцем или с двумя?*

*отсылка к традициям хопи. Они говорят, что есть человек с одним сердцем и с двумя сердцами. Тот человек, который находится в контакте с творцом — это человек с одним сердцем. В своих поступках он руководствуется контактом с Богом. А человек, который попадает под влияние демонических сил, обладает двумя сердцами. Потому что второе сердце слушает демонов.

Отредактировано Джура (2015-01-27 02:33:40)

+2

3

Бывают такие моменты, которые память  не в силах вынести на поверхность  сознания во всей полноте. Уж очень они тяжелы. Но из сердца тягучей болью тянется ниточка в глубину прожитых лет. Дергают за нее случайные прохожие, узнаваемые звуки, неожиданно сказанные слова. Или иной раз взгляд  - чужой, незнакомый - в состоянии вернуть тебя к этим забытым картинам, похороненным под золой прожитой боли так глубоко, что нет в них ни цвета шелковых обоев, ни собак, вечных спутников охотников с гобеленов, ни мутного блика  на старой позолоте подсвечников - все это слишком тяжело. Напиталось отчаянием - кровью души. Слишком лично, и останется на дне темного колодца воспоминаний. Но чувственное ощущение - мгновенное наваждение, когда захлестывает не мысли – сердце волною памяти. Ап! И задохнулся. Захлебнулся. Вскинь голову наверх: вода уже под завязку наполнила небеса. И ты на самом дне. Ступаешь тяжело, едва дышишь. Сердце взорвано перевязкой из тонкой цепочки, черного длинного чужого волоса, колдовского, смотано в тугой кокон нитью судьбы. Легкие – вдребезги. Выбиты, порваны давлением океана памяти в безжизненные тряпочки-кружева. Пауза вместо воздуха. Так стоял и смотрел на этого чужака у ног. Споткнулся, мотыльнулся вниманием  на скомканную фигуру.  Поймал взгляд. Еще миг на плаву держался. Ну, глаза. Черные. Красные. С пьяну видать. Цыган. Чего взять с него? В песочных часах золотые песчинки. Падают. Одна. Две. Ап! И морок.
Задохнулся. И потянулся поднять из грязи. Чтобы почувствовать в объятиях хрупкое тело. Пересохшие губы, полопавшиеся от криков, целовал бы медленно, как будто пьет с них яд. Горький и необратимый. Каленый, так что душа за ребрами – ходуном. И пахнет она нежно гарденией и мускусом. И пальцы длинные, смуглые. Кода снимает перчатки, венки как откровение. И черные мягкие завитки сзади на шее по-над алмазной россыпью и белым кружевом. И глаза. Черные как безлунная ночь. Белки голубые. Но память подбрасывала немилосердно исплаканными в алую сетку. Вот как сейчас.
- Будь проклят! Проклят! И ты и твой род до седьмого колена!
И когда зла, то плюется, бросается расцарапать лицо. Одержимая. Сумасшедшая. Ведьма.
- Филомена…
Ни в бою, ни на дуэли, в драке с индейцами, перед королевским взором не ощущал себя таким беззащитным, беспомощным как перед этой женщиной – вихрем хаоса. Дорогой до одури ненавистной до белых костяшек, любимой и проклятой. Приворожившей и проклявшей. Не верил конечно, в эти глупости. Католик. Перекрестился бы. И дальше носил с собой.
Познакомился с ней в Венеции. Молодым еще, веселым. Путешествовал, любил шумные салоны и озорные компании. И в шутку приятель подвел, познакомил, нашептал. Ведьма. Из старинного рода. И мать ее ведьмой была, и бабка. Вяжет нити судьбы в узелки, плетет паутину. Стрега – древнее иберийское мажество. Красавица? Да Диего и не видел ее толком. Посмотрела, украла сердце и унесла в рукаве, растворилась в празднике, спустилась в гондолу  - и он следом. И с тех пор один не спал, следом ходил неотвязно. Подарила испанцу медальон. Неприметный. Диск с рубином и змейкой. На память. Говорит, у нее такой же. Как две половинки диска.  Сохранил. Но бунтовал внутри, не верил, не признавался, рвался с цепи. И как-то ушел. Объявил, что уезжает, что мать больна, что дела. Как она металась в богемских своих зеркалах. Билась в клетке.  Без слез. Дробилась в осколках. Сметала с мебели вазы и тоненькие хрустальные фужеры. Изрезалась вся. Глаза навсегда запомнил – черные с красным. Кровавые слезы. Плеснула ему в лицо багряно юшкой. Запахло железом. Прокляла. Попала на медальон. Выбегал на лестницу к каналу – струсил, слышал, как выла одичалым призраком за дверьми. И голова кругом. Изгрыз себя. И мать умерла. Потом брат. А после как будто отупело сердце. И память покрылась патиной. Ни битых зеркал, ни свечей, ни теней в углах, ни слов. Только губы беззвучные, потрескались как от лихорадки. Медальон сохранил. Кровь стер, конечно. Но толку, если где-то есть и вторая половинка?
Сморгнул жестокую игру зрения и всматривался в лицо цыгана, как будто допытывался. Отвечать ему не стал. Обернулся к стражникам.
- Куда тащите доброго человека? – пропала из зрачков больная ошарашенность. И улыбка–тень покривила губы с добродушной насмешкой.
- Мерзавец этот с  благородной сеньоры удумал побрякушку снять! – цыгану досталось костяшками в ребра до тихого стона. – Хотел медальончик с шеи сдернул. Чуть не придушил даму, собачье отродье!
Эскорт было двинулся мимо экипажа, но Диего никого не отпускал. И стражнику пришлось остановиться, раз сеньор изволят проявить любопытство.
- Медальончик-то доброго слова стоил? – обратился к хитано.
Не было ему дела до чьих-то цацек. Но хотелось цыгана рассмотреть получше. Лишняя пара –десяток секунд ничего не изменят. Почему-то ожидал увидеть вещицу. Хотя понимал, что даме ее наверняка, уже вернули.

+2

4

Время будто остановилось, пока мужчины смотрели друг другу в глаза. Хотя прошло всего одно мгновение. Расслабленные уста колдуна вдруг поджались, спрятав наливавшуюся кровью губу. Прикусил когда падал. Металлический привкус крови и крошка пыли на зубах.
- Стало быть, с двумя, - прошептал.
Удар по рёбрам заставил снова согнуться. Но отчего-то боль не чувствовалась так остро, будто Джура был сейчас далеко от своего физического тела. Всё ровно, что слушать творчество уличного музыканта, находясь в своей постели, дома.
Женский смех царапнул кожу изнутри, заставив волосы на руках встать дыбом. Передёрнуло. В ушах звенит, то ли от удара, то ли от напряжения. Лицо знакомое у мужчины, но смотрит колдун будто не своими глазами. Какие-то смешанные чувства вызывает этот чеканный птичий профиль, запавшие щеки, где прячутся тени, скопившие усталость и эмоциональную скупость. Высокомерная линия губ, лихой взгляд. Как будто одна картинка накладывается на другую. На одной изображен молодой и красивый юноша, страстный, выразительный как чугунная изгородь, за которой и виделись, бывало. А вот вторая, тот же взгляд — но в нём усталость, побег от чего-то, в уголках глаз морщины, о скулы, кажется, можно порезаться, чувственность губ прячут чёткие усы с ровной бородкой. Джура почувствовал как от него невидимой костлявой рукой тянется к шее сеньора ласка. Соскучилась. Любила. Хочет вновь его себе. Колдун едва заметно отшатнулся от мужчины, опасно покачнувшись, но в этот раз стража уже не дала бы ему упасть.
Вдруг понял цыган, что его используют. Скорее всего дух. Скорее всего мертва. Сперва это безумное желание обладать чужим кулоном, с диким знанием, что он — собственность, которую нужно вернуть; теперь это неудержимое желание обладать этим мужчиной.
Колдун сжал кулаки, да так, чтобы костяшки побелели. Он был взбешен. Дыхание участилось, дышит носом, шумно втягивая воздух.
- Пошла отсюда, - процедил сквозь зубы и закрыл глаза. Под тонкой кожей век было заметно как лихорадочно двигается взгляд, будто стараясь увидеть что-то, поймать. Через мгновенье резко вздохнул, будто  вынырнул и распахнул глаза. Те были влажные, будто промасленные, как любят рисовать многие иконописцы. Моргнул, ресницы мокрые.
- Медальон.. такой как у Вас. Ищет Вас, - прохрипел скорее, чем сказал, затем прочистил горло и добавил, - сеньор, это надо снять, - в глазах плескается что-то похожее на страх, - Проклятье. Надо снять. У Вас всё лицо...
Потянул было руку к лицу мужчины, но вновь последовал удар. Под дых. Опустился на колени, кашляет.
- Не стоит Вашего внимания, сеньор. Он какой-то больной..., - стражникам уже становилось немного не по себе. А вдруг он буйный? На предмет навахи они его уже проверили, но вдруг этот странный цыган чего учудит.
Джура задрал голову, снова встречаясь взглядом. Слова застряли в горле, которое судорожно сокращалось, по-прежнему тихонько откашливаясь. Осторожно дыша. А взгляд видит пятна. Багровые пятна через всё лицо сеньора, как будто следы от болезни.

+2

5

Сызмальства научился осторожно стискивать зубы. Зубы берег. Унимал внутреннее горение. Точно заслонку пододвигал в печи. Рисовались от этого на скулах тугие желваки. Выдавали напряжение. Взгляд у гранда и без того угольный умел быть пронзительным, острым, как тонкий стилет, как будто в глазницы вошло прохладное лезвие – и крутит, кишки накручивает, кажись, через глазницу и вынет – не побрезгует. Вот так и смотрел. И если было за что ненавидеть ему Филомену, то ненависть эту цыган мог сейчас испытать как изящную пытку разборчивого иезуита из тех, что сходят сума от власти и правды. Пытал душу каленым железом. А потом взглядом отшвырнул, расправил плечи.
- И, верно, больной.
И в голосе ни нотки от гневливого страдания. Смешливая укоризна. Таскают по городу сумасшедших.
- В колодки его? На площадь? – приятельски со стражниками болтал между делом. То-то развлечение в нашем пасторальном захолустье. Поди, руку не отрежут здесь. Не Самарканд.
- Да, сеньор, двадцать плетей! - стражники повеселели и, кажется, почувствовали себя защищенными знакомым законом, правилом, поданной им крупицей вышней власти. Порозовели оба, сделались выше ростом.
- Ну, доброго дня! Передавай, сеньору Альтамира мой поклон!
Нижайший можно не добавлять. Не тот чин. Но дружбу поддерживал с начальником стражи на уровне добрых приветствий и совместных застолий в дни городских празднеств. 
Так вот сказал и пошел своей дорогой. Шел к фармациусу в лавку на центральной площади за травами и предать медицинский вестник, который получал из Мадрида и успел уже прочитать. Делился со стариком. Тот жадно благодарил и переписывал себе особенно удивительные статьи. Можно было и поговорить на любимую тему. Выпить настойки  по рецепту его престарелой сеньоры. О цыгане с его странными родными глазами старался не думать. Потому что решив однажды, решении я не менял. И даже на обратном пути не пожелал делать крюк, чтобы посмотреть, как порют закованного в колодки. Диего был из тех, кто не наводит на себя подозрений. Не так глупо и бессмысленно, чтобы выкупать вора у стражи и возить его с собой  средь бела дня на глазах у всех. Боялся ли толков? Не боялся. Но читал ненужными. Цыган от розги не помрет.
Колодки, тяжелые как камень, стояли в центре небольшой площади напротив еврейского рынка. Конечно, никто цыгана и не подумал судить. Таких не судили. Это вам не баре. К ночи тишина здесь становилась почти интимной, место не ходкое, далеко и от порта, и придорожных таверн. Освещенная тонким лунным серпом пыль серебрилась, отражала звездный свет точно блюдце молока. К полуночи унялись последние гуляки. Выспаться бы  до рассвета, когда начнется новая жизнь. Начало подмораживать. Скованная поза заставляла кровь застывать в ногах. Зато холодило измученную спину. В такой час по улицам бродят только призраки и голодные собаки. Псы тихонько подбирались на запах крови. Их можно было спугнуть, но засыпать становилось опасно.
Люди в черных капюшонах, двигались совершено бесшумно. Ступая в пыли, словно в снегу. Первыми их почуяли отбежавшие собаки. Незнакомцы влили в горло мученику что-то горьковатое и обжигающее. Пьянящее? Боль ушла почти не заметно, но вместе с этим и сознание странно изменилось. Как будто Джура смотрел на себя со стороны. И видел все четко, но сопротивляться не было сил.
Колодки эти двое вскрыли ловко и быстро. Подхватили под руки истерзанного цыгана, укрыли плащом с такими же капюшоном, пряча его лицо, и потащили в улицы. За углом кинули в экипаж, и гнедая пара запетляла между домами. Должно быть, его укачало, или настойка вошла в силу с голодухи. В себя Джура пришел  в незнакомом месте, но судя по запахам, звукам и обстановке, месте богатом. Лежал он на… столе – иначе и не скажешь. Слишком высоко для кушетки. Но под животом ощущалась мягкая теплынь. Шерстяной плед? Полки здесь были заставлены книгами,  это увидеть можно было едва-едва разомкнув ресницы. Письменный стол напротив, дубовый с резными ножками тоже завален был книгами и бумагами. На нем лежала пара сломанных писчих перьев, несколько черепов – птичьих или от мелких грызунов. С полки смотрел пустым глазницами Йорик. А еще на этих полках были склянки и пузырьки, в воздухе витал знакомый чесночный запах мышьяка и сушеных трав. В богатом канделябре горели толстые свечи. Здесь было тепло, сумрачно и даже уютно. Спина почти не болела. Ее слегка холодило, покалывало. Вздувшихся оттисков порки касались чьи-то незримые пальцы. Наносили мазь. Незримые, но смутно знакомые. Уже виденные сегодня. Тут цыгану предстояло открыть, что одежды ему не оставили. Одни украшение.

+2

6

Колдун поднялся, руки стражников казались неприятными и липкими, будто те получали некоторого рода удовольствие. Так оно и было. Низменное удовлетворение в виде самоутверждения за счёт своей должности, на ощупь это омерзительно, будто не пальцы у этих мужчин, а склизкие щупальца с присосками, которые высасывают деньги и показания, сдавливают грудь, готовые заталкивать тебе в глотку обратно твои же слова. Чем больше их хвалят, тем крупнее становятся щупальца, набухая, подрагивая мелкой дрожью от наслаждения. Колдун чувствовал досаду. На судьбу, которая окунула его в эту ситуацию. Джура никогда не любил женщин, а свою Госпожу.. Госпожу Судьбу, которой он был вынужден подчиняться и играть по её правилам, колдун ненавидел больше всего. Он уже знал, чем всё это кончится, но никак не мог повлиять на происходящее. Есть люди, способные танцевать с Судьбой в паре, спорить с ней, уводить с намеченных следов, восхищать её, но Джура был лишь инструментом. За свой талант он навсегда становился заложником обстоятельств.  Тем временем происходящее событие не умаляло свой ход.
Сеньор распрощался со стражниками и удалился. Каждый шаг его отзывался эхом в голове цыгана. Не точкой был его уход, а многоточием. В глазах незнакомца Джура видел понимание, которого было достаточно, чтобы выделить этого сеньора из общего чана. Змея в корзине с фруктами. Почему-то в голове змея рисуется не как символ хищника, а как символ медицины. А также символ мудрости, знания и бессмертия. Сеньор удалялся, а Джура наблюдал как он уносит с собой частичку его души, налипшую невесомой паутинкой на спину и тянется нитью обратно, покачиваясь на ветру.
- До встречи, сеньор, - проговорил одними губами и позволил страже увести себя к месту наказания, которое колдун теперь обязан получить.

Площадь кипела. Спазмы алчности и желаний публики, охочей до жестоких зрелищ, сотрясали её словно сейсмические толчки. Пока колодки не захлопнулись, голову цыгана удерживали за волосы, укладывая руки в выемки. Глухой стук дерева. Вздрогнул от этого звука, откуда-то в памяти всплыл вибрирующий звон летящего вниз лезвия гильотины. Зажмурился, передёрнуло. Но нет, это всего лишь крупное украшение для его шеи. Слева послышался щелчок замка. Неудобно стало сразу. Физически. Джура тихо выругался. Не первый раз он оказывался в колодках, но тогда его просто оставили без еды и воды на солнце, пока за ним не пришел баро. Тогда цыгане с властями как-то рассчитались. Теперь нужно было опробовать плеть на своей шкуре. Колдун не боялся боли, но её ожидание было весьма мучительно. Он знал как чувствуется кулак, как режет нож, как бьёт сапог, но цыган совершенно не знал как хлещет плеть. Это пугало. 20 плетей. Разум понимал, что это не так уж и много, но плечи едва заметно дрожали от напряжения.
Джура опустил голову, предпочитая абстрагироваться от людей, которые пришли посмотреть на его наказание. Растрёпанные волосы скрыли его лицо, не давая зевакам шанса насладиться гримасами боли.
Рубашка болтается на поясе, по спине пробегает холодок.
«Да когда же...»
Джура кусал онемевшие губы и не мог остановить свои мысли. Будет ли он кричать, боль будет резкой или будет тянуться, наращивая темп? Незнание убивало.
Вскоре плеть рассекла воздух и обрушилась на спину колдуна. Джура дёрнулся всем телом, скорее от неожиданности, чем от боли. Колодки жалобно заскрипели и кажется, чуть накренились. Кожу жгло, воображение рисовало дикие картины того как расходится кожа, но в целом было не так сильно, как накрутил себя колдун. Второй удар он тоже вполне стерпел, лишь стиснув зубы. Но цыган совсем забыл о том, что ещё 18 ударов ожидает его спину, и каждый удар заходящий на предыдущий приносил боль вдвое большую, чем удар по не охваченному участку. Один из стражников, исполняющий роль палача не церемонился. Уж он постарался, чтобы цыган запомнил этот урок надолго. Старания палача были вознаграждены вскриками, которые вскоре таки начали рваться из груди цыгана, звеня в густом воздухе, и немыми аплодисментами, которые можно было прочесть в глазах тех, кто останавливался поглазеть.

Уже ушли последние зеваки, а тело колдуна ещё долго горело и дрожало от пережитого. Джура никак не мог унять эту дрожь, за что злился на себя. Все суставы ныли, мышцы наливались свинцом, любая попытка хоть как-то поменять положение тела отзывалось болью. Ожидание было мучительным. Во всех смыслах. Колдун горько усмехнулся и сплюнул перед собой вязкую слюну, что скопилась во рту.
И ладно бы он сам попался, по своей неосторожности или недостатка опыта, нарвался на стражу; тогда сейчас ему было бы о чем подумать. Пожинать плоды этого «урока жизни». Но это был не урок, а скорее испытание. Каждому известно, что когда чего-то ждёшь, то время неумолимо растягивается, отдаляя тебя от желаемого. Джура ждал, когда за ним придут. Чтобы не провалиться в небытие колдун начал тихонько напевать себе под нос старую цыганскую песню. Это бодрило его душу, его кровь отзывалась благодарностью, придавая сил. Сил для ожидания.

Тем не менее, когда за колдуном всё таки пришли, он был где-то уже на грани между бодрствованием и сном. Чьи то руки не особенно заботливо сгребли его спутавшиеся волосы на макушку, открывая лицо и сунули в зубы горлышко фляжки. Хотелось пить. Рефлекторно сглотнул жидкость, которая полилась в рот. Всё нутро обожгло, заставляя проснуться, но через мгновение сознание снова поплыло. Колдун перестал ощущать своё тело, будто был духом, который заключили в тяжеленную тряпичную куклу, которую вынули из колодок и оттащили к экипажу, бросив на сидение безвольным мешком. Это было неприятно. Какое бы не было тело, как бы не ломило кости, как бы не болели мышцы и не горела спина, всё же хотелось чувствовать его. В этом заключалась жизнь. Настоящая жизнь, подчиняющаяся закону: «Если больно, значит ещё жив». Было страшно обладать сознанием, но не иметь возможности даже шелохнуться. Уже в самом конце пути, ощущения собственного тела, вырвались в рефлексах. Чувство самосохранения заставило цыгана чуть повернуться на бок, едва не падая с сиденья. Чтоб не захлебнуться. Судорожно дышал, откашливая воду с желчью, которая толчками выливалась в рот и стекала горечью по подбородку. После того как в желудке уже точно ничего не осталось, цыган провалился в спасительное ничего.

Сознание медленно возвращалось к цыгану. Ресницы дрогнули, дыхание изменилось. Открывать глаза не хотелось, было тепло и комфортно. Кажется, тело вновь ощущалось в полной мере. Оно казалось тяжёлым, неповоротливым. Шелохнулся, затекшие мышцы дали о себе знать. С приоткрытых сухих губ протяжно скатился лёгкий стон, в горле запершило. Цыган зажмурился, почувствовав какое-то странное чувство. По спине проходило приятное покалывание, однако где-то в самых верхних нотках отдавая точечной болью. Мурашки расходились по всему телу, покрывая руки и бёдра. Открыл глаза и реальность обрушилась на колдуна гнетущей мистической атмосферой, накрывая покрывалом теней, пустых глазниц и запахом, который щекочет ноздри. Только сейчас цыган понял, что он здесь не один. Знакомое ощущение присутствия. Непонятно откуда взявшееся чувство, что всё это уже было. Случалось с ним. Или не с ним? Джура осторожно подтянул пальцы к плечам, комкая плед под собой, в какой-то мере наслаждаясь тем, что вновь может управлять своим телом. В саднящих лопатках чувствовалась свобода, будто фантомные крылья, которые ещё недавно вырвали с корнем. Колдун чуть приподнялся, поворачивая голову, стараясь рассмотреть кто стоит подле стола, который стал для цыгана вполне удобной лежанкой. Кулоны на шее теперь прилипли к груди, оставляя вмятины на коже. Похоже, что лежал цыган здесь достаточно долго, хотя отчего-то явственно ощущалась ночь. Взгляд сфокусировался на руках. Мужские руки, чистые, ухоженные, едва не светящиеся в сумраке помещения. Ещё чуть приподнялся, чтобы не сильно напрягать затёкшую шею. Обернулся. Любопытство было удовлетворено. Это был он. Тот роковой красавец, проклятый жених обиженной ведьмы. Пока поворачивал голову, почувствовал, что серьги с одной стороны зацепились за волосы. Несколько тончайших иголочек пронзили кожу головы, отрезвляя разум. Шаг за шагом цыган выбирался из колодца ирреального существования на поверхность реальной жизнью. Колдун прочистил горло, вновь опуская голову.
- А вот и Вы. Спасибо...
Это было достаточно важно. Поблагодарить мужчину. Неважно, будь то происки судьбы, намеченные зарубками на его жизненном пути или решения самого благородного дона, но колдун научился не относиться ко всему происходящему как к должному. Научился ценить помощь. Это редкое явление. 
Захотелось сесть. Поднявшись на выпрямленных руках, цыган подтянул к себе одно колено и сел на бедро, разворачиваясь к мужчине полубоком. С некоторой досадой только сейчас обнаружил, что полностью раздет. Хоть цыган всегда носил какие-то обноски, но, признаться, привязывался к своим вещам. Они хранили его запах. В них он ощущал себя уютно. Сейчас же Джура ощущал себя не так уютно. Будто он какой-то предмет исследования на столе учёного. Выводов цыган делать не спешил и выжидал. Пока он не мог в полной мере чувствовать себя в безопасности, хотя чувства тревоги не испытывал. Этот мужчина по-прежнему казался таким болезненно знакомым. Едва ли не родным. Однако что было у него на уме, одному Богу известно. Или Дьяволу.

Отредактировано Джура (2015-01-28 22:42:15)

+2

7

Если бы цыгану приходилось прежде лечиться у светских докторов, он легко опознал бы в этой комнате сходство с их приемными. За тем исключением, что в провинции маркиз, конечно, никого не принимал. Разве что знакомые из его круга могли обратиться за советом. Но свою библиотеку он перевез   сюда из столицы полностью. Иногда получая возможность препарировать трупы, резал их на том же столе, где теперь лежал его нежданный гость, много зарисовывал и описывал, сверялся с учеными книгами. Был из тех людей, кто не умеет жить без труда. Но работал со вкусом, хотя и считал, что стоять на месте значит скатываться назад. Учил себя без тревожного трепета. С азартным жизнелюбием орудовал скальпелем, отделяя нервы от плоти. И случись ему быть палачам или разбойником, кажется, убивал бы с той же неизменной светлой улыбкой, без жалости к другим, но исполненной удовольствия от таинств соприкосновения с гранью жизни и смерти. Если было в нем что-то волшебное, то это знание о том, что всякий конец – это начало, и всякое начало – конец. Мир полон инициаций и переходов из одного состояния в другое, бессмертен и так подвижен, что его не поймать. Вот недавно спина цыгана была целой, а теперь накрыта сеткой вздувшихся ссадин. Но в глазах этого человека  – еще там, у колес фиакра – светилась такая жертвенность и такая слепая и вместе с тем осознанная покорность Судьбе, что Дон Диего едва ли мог отказать ему в порке. Некоторым нужно испытывать боль, чтобы ярче, до упоения ощущать себя живыми. (Кому-то для этого нужно переживать боль чужую.) И кажется, незнакомец был одним из тех, кто готов дорого платить.  Эта искренность и какая-то даже невинность сладко подкупала сердце. Нет никакого смысла скрывать от себя, извращенное наслаждение выщупывать ласковыми подушечками алую штриховку следов, вскрывшиеся кровью тоненькие оскалы ран, насечку на коже. Воспаленные валики плоти, жаром скользящие под пальцами. Розоватые отблески зари на смуглой коже.
Распахнул шторы. Алая волна утренней свежести прокатилась по комнате, вспарывая густой аромат лекарств кровавой рекой прохлады. Хозяин замер у окна темной  статуей. Стоял против света, так что пациент его был теперь как на ладони. Задумчиво сложил руки на груди и рассматривал цыгана с искушенной придирчивостью опытного рабовладельца. Слуги заботливо омыли спящее наркотическим сном вольное тело, и выяснилось, что хитано весьма хорош собой. Молод. Полон сил. И через неделю, вероятнее всего, забудет о порке. В его облике ничего больше не напоминало Филомену, и Диего не мог понять, как и отчего родился этот морок, утопивший сердце в сладострастном потрясении прошлым утром. Больше не смотрели на него с чужого лица ночные измученные глаза молодой ведьмы. Хотя, надо сказать, было во взгляде этого человека что-то приятно волнующее  в маркизе внутреннюю склонность обладать. Какая-то незавершенная просьба, приглашение – без вызова. Часто выбирая спутника в скучающем бальном мареве пресыщенного столичного света, он искал такой взгляд, всегда узнаваемый, немного не от мира сего, с обманчивым флером покорности. Задумчиво покатал желваки и подошел ближе, чтобы налить воды. Поставил тонкую фарфоровую чашку у кушетки, где сидел Джура. Фарфор был тонкий и почти розовый от зари на просвет.
- Я. - представился.- Пей. Если не станет плохо, пойдем завтракать.
Себе  Диего налил вина. К бутылке он прикладывался  потихоньку с тех пор, как камердинер разбудил его докладом о том, что цыган доставлен и приведен в порядок. Около 7 часов назад. Весенние рассветы поздние. Пил маркиз не пьянея. Прихлебывал за делом меленькими глотками. Пру ссадин пришлось зашить, но это вопрос минутный. Потом уже не мог уснуть, читал, посматривая на обнаженное тело, дела привычные записи, срисовал углем нежную впадину под коленом и изгиб бедра. Рисунок бросил сверху бумаг, когда понял, что занятие это не унимает его тревожного нетерпения. Найти Филомену, встретить ее, броситься в ноги. Италийка была не очень молода уже 15 лет назад. И теперь могла принести ему лишь разочарование увядшей прелестью. Но все равно де Кордоба обязан был встретиться. Чтобы признаться в трусости и молить о прощении. А если она умерла, то кому мог бы достаться парный медальон? Племяннице? Невестке? Дочери? Ученице? Были ли у этой женщины дети? Ученики? Что Диего, вообще, знал  о ней кроме прекрасного дела и загадочной души, приводившей его в смятение? Размышления не давали покоя. Хотя едва ли это сердечное нетерпение можно было прочесть на его лице. Даже усталость бессонной ночи постеснялась оставить свой след.
- Здесь одежда. Если ты сможешь вставать, одевайся. Если нет, то посиди так. Или ляг. Мак скоро выветрится из головы.
Маковая настойка – самое наивное лекарство, которое можно было здесь получить. Одежда, сложенная в изголовье тоже была простой и, наверно, предназначалась кум-то из слуг. Только рубаха батистовая. Тонкая ткань берегла спину. Маркиз опустился в кресло, сделал глоток и снова вернул взгляд гостю. Из нагрудного кармана достал какую-то вещицу и бросил Джуре.
- Такой медальон ты вчера видел на даме?
Это и впрямь оказался медальон  на тонкой цепочке.

+1

8

Тяжелые складки штор дёрнулись в стороны, как пугливые птицы. Хлопанье крыльев. Послышалось. Свет из окна не ворвался в комнату, как непрошеный гость, а полился, плавно стекая с широкого подоконника, обтекая тень Диего, и вскоре ласково окутал обнажённое тело цыгана. Джура свесил ноги, усаживаясь на столе, провёл ладонями по своим бёдрам вниз, к коленям, внимательно рассматривая свои руки, развернул их ладонями вверх. Колдуну казалось, что он будто не в своём теле; смуглая кожа, ровный оттенок без пятен и кажется светлее, чем обычно. Такие чистые ладони. Кажется, слуги этого сеньора отлично постарались, отмывая цыгана. Так, как никогда не старался он сам. Пальцы сами собой потянулись к лицу. Подушечки пальцев кольнула привычная щетина. Джура потёр свою скулу, прислушиваясь к тихому шуршащему звуку. Ну хоть не побрили, а то впору было уже думать, что готовят на продажу. С рассветным светом в комнату также проникла свежесть и прохлада. Пальцы ног тут же похолодели и цыган поджал их, а ладонями вновь прошелся по коленям, чуть разогревая кожу.
Тем временем доктор отошел от окна и теперь свет постепенно вырисовывал черты его лица, будто штриховал жесткой кистью поверх чёрного полотна. Джура смотрел на мужчину открыто, без страха, без любопытства, без какого-либо вопроса во взгляде. Потому что видел. В чужих путанных видениях он уже видел это лицо. Знал как выглядит улыбка на этих неприступных губах, широкая на узком лице, она заставляет изгибаться носогубные морщинки, которые будто скобки ограничивают уголки рта. Знал, что в порывах гнева мужчины его переносица становится похожа на нос хищного зверя, когда тот скалится или рычит. Знал, как чувствуются под пальцами эти красноречивые желваки. Джура ещё много воспоминаний и образов смог бы выцепить из своего подсознания, пока сеньор не подошел достаточно близко, чтобы можно было заглянуть ему в глаза. А вот они как раз были совершенно другими. Ведьма не помнила этот взгляд, или не знала. Редко можно встретить людей, которые умеют говорить лишь взглядом. Диего оказался одним из них. Джура мог бесконечно вести беззвучный диалог с зеркалами души своего спасителя. Поскольку цыган не знал никаких норм этикета и никогда не следовал правилам, то совершенно не стеснялся своего взгляда, не отводил глаза, не пытался как-то скрыть свой интерес. Если уж колдуну нравилось на что-то смотреть, то он не отказывал себе в этом удовольствии, пока глаза на месте.
Из этого самогипноза цыгана вывели слова сеньора, журчание воды и тихий стук фарфора. Жажда. Джура сглотнул, предвкушая как прохладная вода вольётся в его тело, даря наслаждение. Он действительно надеялся, что ему снова не станет дурно. Колдун помял свои пальцы в ладони, проверяя работоспособность кисти; не хотелось бы уронить чашку по неосторожности, из-за плохой моторики. Пальцы слушались, поэтому ладонь вскоре тепло обхватила круглый прохладный бок чашки.
- Спасибо.
Поднес чашку к губам, спешно накренил её, жадно глотая божественно вкусную жидкость. Кто бы подумал, что вода может быть такой вкусной. Выпил всё до капли и осторожно поставил хрупкую тару на место, затем вытер губы тыльной стороной ладони.  Как и ожидалось, вода будто вдохнула в цыгана новую жизнь, помогла разуму проясниться, а телу — проснуться окончательно.
Джура убрал волосы с лица, проведя гребнем пальцев от лба к затылку и покрутил головой в поисках предлагаемой одежды. Нашёл.
- Хм, да... всё в порядке. Я встану.
Колдун оперся руками о стол и чуть съехал бёдрами вниз, пока стопы не коснулись пола, выпрямился, повел плечами. Спину по-прежнему немного саднило, как будто мышцы за что-то цеплялись. Будто спина стала чуть меньше и теперь не налезала на привычный каркас.
- Как Вы думаете, сеньор. У меня останутся шрамы?
Опустил голову. Не хотелось бы. Джура не видел ничего привлекательного в шрамах, особенно полученных столь отвратительным способом. Это не шрам от честного боя, когда ты победил, или проиграл, но дрался, это полосы чужого превосходства. Несправедливого превосходства. Цыган представил, что в какой-то момент будет отдыхать в своём шатре с любовником, а тот вдруг станет задавать вопросы, откуда эти шрамы, и если среди цыган не новость, что периодически их ловят и секут, то объяснить причину того, что нарвался на стражу колдун не смог бы. Никому. Кроме этого мужчины, который позаботился о том, чтобы новая рубашка не сильно раздражала спину.
Вся одежда подходила по размеру, была чистая и приятная. Колдун одевался не спеша, наслаждаясь новыми тактильными ощущениями, старательно застегиваясь, ведь все пуговицы на месте, шнуровка на штанах, всё как полагается. В голове пронеслась мысль, что если ему позволят оставить эту одежду себе, то она ещё долго сможет послужить цыгану. Эта мысль была приятной.
Реакция у цыгана была отличная, поэтому он без труда поймал брошенный ему медальон. Пальцы обожгло и Джура едва не выронил вещицу. На лице промелькнула болезненная гримаса, как если бы он ошпарился.
- Да. Точно такой же... простите, я не могу.
Спешно положил медальон на край стола, на котором недавно лежал и одёрнул руку, пальцы дрожали. Потёр ладонь второй рукой, стараясь унять зудящий жар. Однако от стола не отходил, нагнулся, рассматривая украшение. Заправил прядь волос за ухо, чтобы не мешались, отцепив наконец непослушную прядь от серьги.
- Тот медальон, который я видел вчера. Он не на месте был. Владелец...ца. Владелица медальона хотела, чтоб я забрал его. Она, как бы сказать, овладела мной и очень хочет назад свой медальон. И ещё она очень хочет... Вас.
Поднял на него взгляд и выпрямился. Отчего-то глаза стало щипать, колдун сморгнул подступающие слёзы. Он чувствовал, что между ними, между владельцами двух медальонов была особенная связь. Джура вновь сглотнул, смял свои губы, потом медленно вдохнул носом и расслабленно выдохнул, унимая дрожь в голосе.
- Она умерла. Мне очень жаль.

Отредактировано Джура (2015-01-30 01:53:28)

+1

9

Ничего по взгляде цыгана его не смущало. Пусть бы смотрел. В привороты, отвороты и сглаз Диего не верил. Верил, что наведет дом обчистить. Вот это может. Присмотрит замочки, что и как открывается, и где слуги. Но знал, что у кале есть собственный свод традиций относительно  того, у кого воровать не стоит, и, возможно, его случай давал право на уважение. Черт их разберет. Дон Диего был из тех людей, с которыми лучше не ссориться. Не от денег или древности крови, не даже от вздорного, нетерпимого нрава или исковерканного представлении о мщении и справедливости…  Он был из тез тех, кто переступил черту закона, дал себе внутренне моральное разрешение отнимать чужую собственность и чужие жизни в угоду своим планам. Разрешение на вседозволенность.  Такими людям лучше не давать поводов к вендетте. Вряд ли цыган знал об этом. Ничего во внешности не выдавало это извращение морали, разве что морщины проступали глубже, добавляя возрасту несколько лет усталости, принятой ответственности и неприятных решений. Диего и сам рассматривал гостя без всякого смущения. Въевшаяся под кожу бесцеремонность врача давала себя знать. Кого, вообще, интересует чужая нагота, если с этих мышц еще можно сорвать шкуру, а после и  сами мышцы с костей. Вот так и смотрел, словно спускал кожу. Умел так. И вроде ласково. Приветливо даже. Вино пил, улыбался. Без открытого радушия, а как будто тень  удовольствия в контуре губ. Нравилось еще жить. Хорошо было. Дышал полной грудью. Знал, что на том свете примут без гостеприимства. Надо здесь отхватить кусок пожирнее. Гулять -  так гулять.
- Не спеши, - кивнул на одежду. – Я еще тобой полюбуюсь.
Улыбка обозначилась четче. Хищная и чувственная как комплимент  скульптурной четкости полутеней на изжаренной солнцем коже. На самом  деле, хотел убедиться, что желудок не отвергнет выпитого. Еще минут 5. Зачем переводить одежу и задавать лишний труд прачке?
Однако цыган и впрямь решил показать это смуглое поджарое тело во всей красе. Или поверил? Глаза у него были такие – смотришь и как будто в небо уставился. Как бывает вольно и душно пред грозой. Вскинуть голову  и городская суета отступает на фоне ослепительной надвигающейся свинцовой темени. Или в детстве –упадешь в сад у под яблоней и смотришься в лазурь на головой – чуть не тонешь. Простор и вечность.  Вот и у цыгана этого были такие глаза, как будто кто-то дыры в черепе пробил  - в небо.
- Да, пара останется, - это он о шрамах. Показал на пальцах небольшой размер  рытвин на коже, что поглубже.
Католический скепсис, изрядно замешанный на многолетней традиции ходить  на мессу изрядно подрывал веру Диего в мистику. Но реакция цыгана на медальон была настолько непосредственной, что Диего нахмурился. Розовый свет утра красиво лизал его бедра, вычерчивал разворот плеч. Хозяин вернулся вниманием к загадочным глазам гостя, черным, но полным неба. Диего встал, но украшение забирать не спешил, отошел к окну, любуясь солнцем, восходящим над густыми кронами апельсиновых деревьев в саду.
- Его владельца была мастерицей кем-нибудь овладеть, - в голосе его что-то неуловимо изменилось. Он стал глубже, чужероднее. Как будто хозяин его испугался забившейся в угол густой черной тени, обретающей по воли жестокой памяти очертание статной женской фигуры. Филомена всегда казалась ему красавицей. Хотя, признаться, он не в силах был восстановить ее лицо. Сглотнул тяжелый ком. И теперь по-настоящему был испуган. Почти бесстрашно. Ничего не изменилось в этом воздухе. Только сердце зажал спазм, словно его стиснули в ладони. Пока ведьма жива, ты льстишь себе мыслью, что сможешь однажды вернуться, чтобы пробить ей грудь осиновым колом. И морок спадет. А если она умерла, то как найти управу на ее черное мажество? Вот тогда и богатый гранд, и жестокий фехтовальщик чувствуют себя равно беспомощными. Нет ничего более устрашающего для сильного человека, чем эта чувственная беззащитность. Иногда Диего казалось, что его плоть соткана из воли. Но его воля не имела никакой возможности противостоять любовному отравлению этой женщины.
- И что?
Обернулся. В жесткой щетке его эспаньолки улыбка и без того саркастичная выглядела обидно жестокой. Но маркизу требовалась пауза, чтобы справиться с печалью и тревогой, которые он не готов был озвучить незнакомцу.
- Теперь ты будешь хотеть меня?
И когда услышал свой голос, расхохотался, захваченный внезапным облегчением. Отмахнулся широким жестом, словно гонял пролетавшую муху, давая понять, что шутит. Залпом опорожнил  свой кубок. И выдохнул.
- Ну, мир ее праху. Его хозяйка была ведьмой. Так говорили. Вряд ли имеет смысл пить за успех ее духа.
Посерьезнел мгновенно. Поставил кубок на стол. И опустил ладони на спинку кресла, за которым стоял серой тенью на фоне рассветного окна.
- С кого-то ты вчера пытался сорвать такой же. Помоги мне найти эту женщину. Ты помнишь, как она выглядит? Кто-то по какому-то праву носит такую же вещицу. Я хочу увидеть его хозяйку и знать, почему у нее вещь, парная к моей . Кем бы она ни оказалась. Думаю, стоит отдать мой медальон ее супругу, чтобы…
Для испанца вещь не была связана с магией. Иначе он и сам попытался бы от нее избавиться. К сожалению, в приворотах Дон Диего ничего не понимал. Поэтому не мог сказать, что именно должно произойти, когда медальоны воссоединятся. Но был уверен, что испытает облегчение. Возможно, гостю стоило объяснить маркизу, как работает такая магия.

+1

10

В комнате снова стало ощутимо темнее, то ли потому что сеньор вновь отошел к окну, то ли это его не озвученные мысли коптили потолок над головой. Колдуну захотелось подойти к мужчине, коснуться ладонями его спины, медленно очертив едва выступающие через ткань крупные лопатки, пройтись к плечам. Хотелось обнять его, взахлест, крепко прижав к себе, как если бы сеньор стоял на краю пропасти и собирался прыгать. Цыган почти чувствовал, как снаружи внизу бурлящие воспоминания, сильнейшие эмоциональные потрясения волнами бьются о скалу с одним единственным окном, стараясь достать до рамы и украдкой лизнуть сухие руки дона. Хотелось сказать, что перед цыганом можно не так стараться держать лицо и ровную осанку. Но всё это было совершенно пустым и бессмысленным. Джура был ребёнком, который верил в то, что люди могут быть более открытыми, честными, настоящими, но никогда не примерял этот образ мыслей на реальность. Потому что считал это глупостью, за которую не редко получал тумаки от бабки Кхацы; хотя сам соответствовал этой воображаемой вселенной, потому и отличался. Теперь для цыгана весь окружающий его мир был как паноптикум, с которым можно было играть, рассматривать, любоваться и ненавидеть. На каждом шагу он мог видеть иллюзорную табличку: «Смотреть можно. Руками не трогать». И он не трогал никогда чужие души, только тела. И теперь, стоя в центре чужой комнаты Джура в очередной раз почувствовал, что его мысли неуместны, поэтому он и не шелохнулся, вновь надавливая пальцами на свою ладонь, где всё ещё чувствовалось покалывание от медальона, и смотрел как побелевшая под пальцем кожа вновь окрашивается приливающей кровью, набирая цвет.
- Как её звали?
Цыган вернул своё внимание мужчине. Этот вопрос не звучал вежливым крючком поддержания разговора, колдун верил в свою магию и знал, насколько многое может сказать имя. И как это знание даёт власть над человеком. Осторожные люди никогда не называют своего настоящего имени цыганам.
- Вас многие хотели и хотят, - парировал, - Вы хороши собой, не инвалид, богаты. Этого уже более чем достаточно, чтобы желать Вас. Но она. Она хотела владеть Вами безраздельно. И душой и телом. Чтобы Вы принадлежали ей абсолютно.
Джура вдруг понял, что это. Это было не просто проклятием, которое невидимыми жуткими отметинами пожирало Диего, это было ещё и приворотом, которое со смертью ворожеи тоже превратилось в проклятие. Колдун удивлённо поднял брови, шире распахнув глаза и уставился на сеньора с немым вопросом в глазах:
«Как же Вам удалось.. оставить её. Как Вам удалось уйти? Это невообразимо.»
В этом взгляде цыгана смешивались между собой восхищение такой силой воли и страх, по этой же причине. Через мгновение цыган понял, что затаил дыхание. Выдохнул, приводя мысли в порядок.
- Отдать её супругу, чтобы что? - покачал головой, скрестив руки на груди, чтобы унять желание куда-то приложить их, бедрами облокотился на столик, чуть присаживаясь на него, - Это так не работает. Да и потом.. к сожалению я помню только шею. Она была довольно бледная. Мне хотелось сломать её, - на последнюю фразу понизил голос и спрятал пальцы в выемках своих локтей, будто воспоминание о желании причинить какую-то физическую боль могли вновь проецироваться на необдуманные действия.
- Этот медальон принесёт несчастье той даме. Уже могло бы принести... самым лучшим вариантом было бы упокоить дух ведьмы. Я бы предложил Вам поговорить с ней, - поёжился немного, теперь обхватывая руками себя самого и скосил взгляд на амулет, - через меня. Есть возможность, что Вы убедите её оставить Вас в покое и она уйдёт, или попробует убить Вас, чтобы забрать к себе. Но тогда я очень рискую как посредник. Одному дьяволу известно, что может из этого выйти...
Джура опустил руки и подошел к креслу с противоположной стороны от Диего, тоже поставил ладони на спинку, утопая пальцами в мягкой скрипучей обивке, поставил колено на сиденье и ещё немного приподнялся над уровнем глаз сеньора, рассматривая черты его лица, чуть наклонив голову. Водит взглядом так как если бы касался пальцами, стараясь рассмотреть истинную личность за холодной оболочкой человека, который привык всё держать под контролем. Даже себя самого.
- Или я могу попытаться просто снять с Вас это проклятие. Но нужно будет пойти на определённые жертвы. Мне необходимо будет мясо с кровью, свежесрезанное с любого скота, который принадлежит Вам, сеньор. А от Вашего медальона нужно будет избавиться.

Отредактировано Джура (2015-01-31 19:58:33)

+2

11

- Филомена.
Так давно не ощущал этого имени на языке, что успел забыть его вкус. И теперь тот показался вяжущим, пряным как мускат. Не стал называть семью. Имя – это только имя. Двадцать лет назад в Мексике жил в из доме изгнанный своим племенем старый шаман. Он рассказывал много дивного. И кое-что запало Диего в фантазию. Например, старик говорил, что  учить подлинные имена вещей, потому что знание имени дает шаману власть над предметом. Не слишком-то верил но история было хороша. И обращаясь игрой воображения, помогала учить языки, к которым юный в те времена маркиз был не слишком-то склонен.
Едва ли Диего затруднял себя тем, чтобы сдерживать чувства. От природы он обладал дурным нравом, жестоким и страстным, но не горячим. Страсти у него тяжелые и темные.  Не в пример цыганскому фламенко. Волочились цепями по каменным плитам душевных казематов. Влажно позвякивали, тянули за щиколотку чугунными шарами, наполняли воздух прохладной дрожью стальных звеньев. Неотступные, удушающее как гаррота. Не мятеж, не восстание, нет, не честный поединок, а долгая томительная пытка, так крепко замешанная на боли, что от нее, без сомнения, страдали оба: и палач, и жертв, как в танце, неторопливо меняясь местами. Потому что сказано, «одевая ошейник на шее своего раба, второй конец цепи, ты закрепляешь на своей шее». Это бесконечное, обреченное кружение спутывало тела узами слишком тесными, чтобы дышать,  и слишком больными, чтобы огорчаться потери. Дойдя до грани между восторгом и отчаянием, с трудом понимаешь, чему огорчаться и радоваться – чему. Желал ли он освобождения от муки, которой так привык, что она стала его натурой? Должен ли он грустить при мысли о смерти своей тюремщицы, если все время считал ее своей добычей? В отрочестве многое видится проще. И кажется, вынь из пальца красавицы отравленный шип, та проснется, развеется давнее колдовство. Как хороши сказки тем, что не задают вопросов, а учат основам. Опыт все усложняет. Но усложняя, дает терпкий вкус сладости и упоительную уникальность переживаниям. Нет, Диего не скрывал своих чувств. Река времени вымыла их, оставляя лишь напряжение. Он так привык к своей обреченности, что почти забыл о ней. Как смиряются с уродством или неизлечимой болезнью из тех, которыми можно страдать до старости. 15 лет назад он терзался тем, что не может увлечься никакой другой женщиной. Считал себя обреченным на одиночество и потерял было вкус к жизни… А позже выяснил случайно, что на мужчин это колдовство – если там было колдовство – не распространяет свою силу. И будучи человеком широких взглядов, обошелся тем, что послал ему Господь. А Господь, не сумев защитить однажды, кажется, был готов загладить свою вину роскошной щедростью. Так что, привыкнув носить на сердце камень, Диего не смел жаловаться на судьбу. И сейчас переживал более изумление и любопытство. Тоску – словно эхо от эха.
На откровенность цыгана отмахнулся, как отмахнулся прежде от собственной шутки. Лесть особенно хороша при дворе, но сейчас в ней нет нужды.
- Деньги – бесподобные сводник, - улыбнулся. И искренне вполне. Отлично знал, как, разорившись, жених способен потерять для невесты всякое очарование, даже если сама она ни в чем не нуждалась. Женщины вьют гнезда, это их природа. Не обсуждать же с молодым цыганом, как иногда любопытно узнать, кто останется рядом, окажись ты безвестным калекой… как понять что по-настоящему ценно в тебе. Боюсь, люди больше всего дорожат нашим отношением. Если ты сможешь по-прежнему веселить их или внушать уверенность, утешать или подвигать на свершения, они простят тебе дефицит конечности. Мы так полны эгоизма, что самым прекрасным в своих возлюбленных находим собственное отражение в их глазах.
- Сперва поешь. Спустись в лакейскую. Там тебя ждут и накормят со всеми. Потом поговорим.
Кивнул на дверь и сейчас так похож был на земского врача. Не был бы грандом…
- Слуга за дверью покажет дорогу. А после вернемся к поединкам с духами.
И темнее менее существование второго медальона тревожило. Мысль о дочери  неприятно застряла в  мозгу. Ведь известно, что ведьмы предают дар от матери к дочери… Или неизвестно?  А к сыну? Конечно, он не допускал и мысли о том, что это их общий ребенок.. или допускал?
Отпустив цыган, он думал, выйти в сад. Рассвет в саду умеет наполнять душу могуществом.

+1

12

Замечание о деньгах вызвало улыбку на лице колдуна. Как многие люди не верили в магию цыган, так Джура не особенно верил в великую магию денег. Да, разумеется, он сам испытывал довольно сильный трепет перед пьянящим звоном круглых приятных на ощупь ребристых монет, но он рассматривал их как игральные фишки, не более. Колдун никогда не был богат, а был скорее беден, не имея права брать больше за свои услуги, чем положено, но, тем не менее, нельзя сказать чтобы он был обделён вниманием как женщин так и мужчин. Без всякого приворота Джура смог бы очаровать почти любую городскую модницу, была бы надобность, или сеньора охочего до мужских ласк. Колдун был откровенным, загадочным, бесстыдным, знающим своё место, но так же знающий свою цену. Сказать по чести, цыган никогда не разменивал на деньги чужую похоть, а ложился только с тем, кто придётся по нраву, зацепит чем-то, возбудит воображение и желание. Джура всегда удивлялся, как многие женщины, которым важен статус или деньги партнёра могут раздвигать ноги без желания, без похоти или страсти. И какое удовольствие вонзаться в тело, которое хочет лишь денег? Если это удел всех богатых людей, то колдун был готов благодарить судьбу за то, что оставался беден.
- Вы очень добры.
Проговорил с улыбкой и отошел от кресла, увеличивая дистанцию, которую прохладной стеной выстраивал тон голоса сеньора. Шершавая стена с потрескавшимися блоками, следами от чужих ногтей, ударов, звенящая отголосками криков, которые никак не могли достучаться до обладателя стены. Интересно, сколько людей потерпели здесь поражение, стараясь приблизиться к этому остроконечному граалю? Любопытство, не более.
Сейчас казалось странным то, что Диего так тщательно заботится о реальности цыгана. Джура вдруг почувствовал себя щенком, которого нашли на улице, притащили в дом, помыли, вычесали от блох, залечили лапку, выдали новый батистовый ошейник и теперь готовы накормить. Это сравнение едва не вырвалось смехом с мягких губ. Сдержался. Но что это? Благотворительность? Оплата за пока ещё не оказанную услугу? Или подготовка к долгой службе в богатой псарне Дона?
Колдун, не привычный к хорошему отношению от богатых сеньоров, понимал ситуацию не более этого метафоричного щенка, а жизнь научила не задавать лишних вопросов.
Вскоре цыган скрылся за дверью и тут же натолкнулся на слугу сеньора. Интересно как долго он стоит здесь в немом и слепом ожидании? Какие мысли в голове у этого мужчины?
- Следуйте за мной.
Слуга вежливо кивнул и прошел мимо цыгана, направляясь к проходу, ведущему к лестнице. Джура крался в след за своим проводником, сдерживая желание пойти быстрее. С каждым шагом гибкое поджарое тело наливалось силой, было приятно вновь ощущать свои мышцы, свои длинные послушные конечности. Колдун вдруг поймал себя на мысли, что если бы он захотел, то мог бы сейчас расправиться с этим никчемным слугой голыми руками, исследовать богатый дом, расстреливая своё дыхание адреналином, это было бы волнительным приключением. Диего явно был из тех, кто содержит лишь необходимое количество слуг, дом казался пустынным. И то ли Джура не привык кусать ту руку, которая его гладит, то ли... Закрыл глаза и перед внутренним взором появляется взгляд Диего, сверлящий, выворачивающий сознание, пытливый, но вместе с тем ласковый, но было в нём что-то ещё. Просьба? Нет. Желание. Желание знать истину. Диего вскрывал людей как жестяные банки без ножа, умел это делать беспардонно, потому что для себя привык вскрывать себя точно также. Резонно. Но главным смыслом во взаимодействии колдуна и богатого дона была по-прежнему судьба, которая никогда не сводит людей по чем зря.
Вместе со слугой сеньора колдун спустился на первый этаж дома, где уже чувствовались аппетитные запахи только что приготовленной еды и отдалённо слышались голоса прислуги, которые собрались на кухне.
Как только в помещение зашёл цыган, то все голоса стихли. Кто-то рассматривал гостя, кто-то опустил глаза в свою тарелку. Общая атмосфера казалась напряженной, но колдун привык не обращать внимания на подобные мелочи. По приказу хозяина этих людей ему было положено место среди них и еда, потому Джуре было откровенно плевать не недружелюбную атмосферу, в то время как желудок, не так давно очистившийся полностью, требовал съестного.
Цыган сел за стол и приступил к трапезе. Ел он не спеша, наслаждаясь моментом, не особенно размышляя над тем, что последует дальше. В любом случае сейчас он был гостем в доме, где весь ход событий определялся желаниями хозяина дома, и Джура был не против играть по этим правилам.
Как только слуга, который проводил цыгана, заметил, что тот закончил набивать свой желудок, то вновь попросил Джуру следовать за ним, обозначив, что сеньор ожидает своего гостя в саду. Цыган сперва попросил воды, чтобы запить простую пищу, а затем всё же вышел в прохладный коридор, где его ожидал проводник.
Через некоторое время Джура оказался в саду и вновь мог лицезреть тёмную фигуру испанского сеньора, который был статичен в своём ожидании, как застывшая тусклая чугунная статуя, выставленный среди ярких цветов под лучами утреннего света.
- Так что Вы решили, сеньор? - обратился к Диего, остановившись от него примерно в десяти шагах, слушая как удаляются постукивание башмаков прислуги, которая, казалось, лишена всякого любопытства к происходящему. - Вы хотели бы поговорить с ней, прежде чем избавиться от её влияния?

Отредактировано Джура (2015-02-02 21:42:35)

+1

13

В эпиграф

«Цветы увядшие нежны, как память сердца безмятежного…» Иногда  рифмы забытого авторства всплывали в памяти горькими отрывками, отозвавшимся в ранней юности с ее светлыми днями и густыми чернильными ночами, полными звезд. Что изменилось с тех пор? Изменилось ли что-то? Окинь прошлое взглядом – и вот ты такой же носатый, черноглазый, взбалмошный, как чувствуешь себя каждый день. Но отчего-то больше не бегаешь по лестницам, не вспыхиваешь мыслями о дуэли на каждое слово поперек, не хочется больше носиться за всякой юбкой  и долгая салонная беседа способна составить тебе очарование будущего любовника. Ничего не изменилось, и - все. Как будто года раковиной наросли вокруг жемчужины. Эмоции - умеренное и степенное эхо прежних, а чувства – напротив обрели витальную бархатную глубину и долгое послевкусие. Не рвешься больше прижать к стенке всякого, кто дернет в тебе гитарную струну взбаламученной души, и вот уже научился подавать и месть, и желание остуженными для сервировки гурманам.  Становишься почти мелочным в разборчивости и ленивым в прелюдиях. Но при этой лени изобретателен чертовски. Щедр до крайности - от богатства. И сам себе скучен – от пресыщения.
И удивляешься, как природа исхитряется сохранять свежайшую, первозданную прелесть, которая умела потрясти тебя до слез в ранней юности и теперь так же остро и горячо касается сердца. До вдоха – удушья. До счастливого вдохновения. И эти нежные весенние листья, терпкий аромат прелой земли, разгоряченной утренним солнцем,  сладость воздуха, медовый дух цветущих апельсинов, белая пена их шапок на каждой улице, теплые камни, украшенные маленькими ящерками, острые пики-травины, крупные, роскошные бутоны роз, как футляры для украшений… Тончайшая паутина в каплях росы под рассветную трели осоловелых от весеннего гона птиц. И все здесь –новое начало, все ликует в предвкушении новой силы, новой жизни новой любви и зрелости…
В этот миг легко и хоронить свое прошлое, сознавая, что ничем его не заменишь. Что свобода – зияющая брешь в душе, привыкшей к своему костылю. Постоял в саду черным каменным истуканом. Придержался за тонкий смоляной ствол мандаринового дерева, прислушиваясь к пульсации сока под пальцами. Погладил в расслабленной жмени медальон. Хотел ли он говорить с этой женщиной? Когда-то желанной до помрачения рассудка и ненавистной до алой пелены перед слепыми глазами. Нет, не хотел. Дон Диего был доволен своим сегодняшним днем, своей умеренностью, уютом в своей душе. Не желал бередить раны, как не желал бы новой любви. Покой – вот все,  о чем можно мечтать, приближаясь неспешно к сорокалетию. Покой и свобода.  И знал, что ни покоя, ни свободы ему не будет, если он откажется от шанса поговорить с ней. Ни покоя. Ни свободы. Удивительно, но эта женщина могла отнять их снова – даже после смерти!  Ведьма. Шагов о почти не слыша, погруженный в свои думы. Слышал шорох травы и скрип песка на дорожке, и не обернулся, пока цыган не подал голос. Да и потом – не обернулся.
- Как твое имя, цыган?
Если тот придал значение заботе, то, пожалуй, ошибся в оценке ее значимости. Де Кордоба был врачом. И еда была прописана страдальцу так же как покой и мазь. Как любовь и радость. От люби и радости все раны заживают намного быстрее. И работа спорится. А для цыгана была работа.
-Да, я хочу перемолвиться с ней парой слов, до того как… убью ее. Окончательно.
Проглотил слово как камень, драгоценный граненый камень – чистой воды. Сглотнул, передернул затвор острого кадыка. И только потом повернулся к гостю. Никаких волнений не было на этом лице. Убивал он  легко. Любил – трудно. Вонзился угольным взглядом в лицо молодого кале.
- Тебе хватит сил то и другое?

+1

14

Сад. Небольшой островок свободы за стенами ограждений. И дышится вольно и по щекам не хлестают чужие взгляды, суждения и предрассудки. Колдун шел по вымощенной дорожке, цепляясь краем взгляда за ухоженными прелестями сада, как ребёнок цепляется палочкой, ведя её по забору. Возможно впервые Джура смог действительно оценить искусственно созданный уголок природы; ранее ему всегда казалось, что это некоторого рода извращение - сперва уничтожать леса, чтобы строить каменные ящики городов, а потом сажать декоративные деревья, пытаясь воссоздать утраченное. Но в этом саду не чувствовалось излишество, было заметно, что это место свободной мысли и отдохновения. Что особенно понравилось цыгану, так это отсутствие таких модных среди знати скульптурных композиций, которые превращали сад в вычурное кладбище холодного и мёртвого искусства. Цитрусовый запах наполнял лёгкие свежестью, а яркая весенняя зелень радовала глаз сочными красками. Вот бы лечь здесь на неестественно ровной траве, взяв в зубы упругую горькую веточку мандаринового деревца, закинуть руки за голову и наслаждаться небом. Джура слегка потянулся, разводя руки в стороны и вдыхая полной грудью; тут же флёр ребячества и свободы разрушило неприятное ощущение стянутости движений. И если разум уже совсем забыл об экзекуции, то тело помнило, возвращая цыгана в реальность происходящего.
Затылок Диего был не менее красноречив, чем его взгляд или уста.
- Джура, - представился.
Такое простое имя, без принадлежности чему-либо в виде дома или родового звания. Цыган сколько себя помнил — принадлежал самому себе. И Судьбе, разумеется. Колдун даже не знал, это имя было дано ему матерью или учительницей, а отец хоть и был в одном с ним таборе, вовсе не хотел и слышать о родной крови. Надо сказать, Джуру не особенно это заботило, ведь в какой-то момент он уже смог поговорить со своей покойной матерью, которая не винила сына ни в чем и тоже говорила что-то о фатальности.
Поэтому колдун понимал этого сеньора, как никто другой. Знал, как много застревает в горле невысказанных слов, незаконченных фраз; невыясненные отношения опоясывают колючими гибкими стеблями не заданных вопросов , причиняя постоянное неудобство и боль.
Джура сделал ещё пару шагов навстречу к тёмному силуэту и остановился, как только Диего обернулся.
- А Вам? Вам хватит сил? - едва прищурился, чуть склонив голову набок, наблюдая беззвучную реакцию на свои слова, - вижу, хватит. Но тогда нужны лишь некоторые меры предосторожности.
Теперь колдун уже уверенно подошел ближе, прошелся пальцами по дереву, где только что покоилась ладонь Диего, затем, развернувшись, прислонился к стволу спиной. Колдун посмотрел на свои руки, вглядываясь в тонкие грубые линии на ладонях, будто стараясь усмотреть там ответ, разумно ли позволить такому сильному духу той ведьмы воздействовать на мир через него. Цыган неспешно развязал узелок платка на своей руке, размотал ткань, затем соединил свои запястья и подал обе руки сеньору, между пальцев зажав платок.
- Вам нужно будет связать мне руки, - за кокетливой улыбкой скрыл некую обеспокоенность, - Как минимум. Возможно я не смогу контролировать её, возможно она захочет причинить вред Вам... или мне. Мой разум справится, а вот тело. Поскольку она уже пыталась воздействовать на меня и найти Вас, то я без особого труда смогу призвать её в себя. Если что-то пойдёт не так или Вы решите, что разговор окончен, то просто приложите ко мне свой медальон. Должно сработать, учитывая мою реакцию на эту вещь.
Скользнул взглядом вниз по руке мужчины, заметив в его ладони знакомую цепочку, затем медленно поднял взгляд, встречаясь с глазами Диего. Трудное решение далось ему довольно быстро. И нельзя было сказать, что сеньор в решимости своей был опрометчив, скорее дон не привык оставлять за собой неразрешённые вопросы. Теперь у него действительно появился реальный шанс облегчить свою душу.

+1

15

Хватит ли тебе сил. В юности нашел бы вопрос поводом покрасоваться. Всегда был с веселыми амбициями и нравился с удовольствием. Любил вспоминать виртуозные дурачества свои, а кое-где и геройства, без которых мог бы вполне обойтись  - да и без шрамов тоже. Но с годами, с паузами ужаса в моменты, когда предел сил виден так ясно, что протяни руку и порежешься о край, стал находить экзистенциальный смысл в кокетливых попытках поймать себя на слабо. Иной раз мог и челюсть свернуть – не за шалости. За сомнения. Людям сомнения ни к чему. Они куда лучше следуют за тем, в кого верят. Куда лучше уживаются  с собой, когда верят себе. Не любил сомнений. Не хватит, ты заметишь. Но это не повод, отказаться от рискованного намерения.
Свобода – величайшее людское благо и в этом был согласен с цыганом, даже не думая о том. Проследил за тощей, голенастой фигурой кале. Взгляд колкий, царапает, тянет крючьями душу, словно хочет чего-то выпытать, вырвать из сердца с сердцем, руку окунуть в черную кровь зрачков. А у цыгана под ресницами бархатная мякоть звездного неба. Было в нем что-то мечтательно нездешее, чарующее и чистое, как нежная песня флейты над сочными овечьими выпасами. В бархат безлунного купола брошена щедрой рукой пригоршня алмазов-звезд. У кого черти пляшут вокруг зрачка, а у этого звезды. Мерцают-помигивают. Джура. Журавлик. Тоненький, деревянный - на ветру. Флюгер. Куда носом кажет, оттуда ветер. Мелочевка, безделица, а всякий идеи мимо, засмотрится. Так и запомнил.
Подошел ближе, взбил башмаками розовую пену палого апельсинового цвета, атласные лепестки застелили рубиновые пряжки. Глянул на платок, на аккуратные руки гостя. Такими только карманничать.
- Не справлюсь? – улыбнулся коротко. Мельком заглянул в лицо, как будто не позволял отвечать. Не выжидал ответа. Был одним из тех поджарых людей, которые при умеренном развороте плеч способны демонстрировать пугающую силу. Легко справился бы с женщиной. И с цыганом. И с ними обоими вместе. Но какую силу дает ведьмам в посмертии враг людской не имел представления, потому без геройств доверился бы колдуну. Должно быть, тот знал свое дело, раз все еще жив. Но что-то смеялось в душе. Подзуживало. Вот ремень бы дубленой кожи с пояса снять… Да будет ли толк?
-Если тебя удержит платок, то он не нужен. Я удержу. Если я не удержу, то и платок не удержит.
Затаил улыбку в усталом изгибе губ. Углубились бессонные складки у рта, залегли сетки морщин в уголках глаз. В доме были вольеры: держали животных и были клетки. Иногда в шутку обещал любовникам снести туда кровать и не выпускать. Юмор и любовники у сеньора были своеобразными. Впрочем, все это к Джуре-цыгану не имело никакого отношения. Не имело бы, не возьмись он стать сосудом для одной из этих странных людей. И теперь Диего невольно рассматривал его как сосуд. Достаточно ли хорош? Ненавязчиво ощупывал взглядом, искушенным и требовательным. Побрить бы. Тогда лицо стоящего пред ним колдуна показалось бы моложе, нежнее и даже в чем-то женственнее.  Рот – приглашение, очень женский, вопрошающий. Это можно и не менять. Руки аккуратные, пусть и не слишком нежные. Поди поводья дергает без перчаток.
- Станешь сосудом души?
Вернулся вниманием к лицу и снова вогнал взгляд в зрачки.
-Боюсь, это дама захочет узнать, по кому паву я ее оставил. Но, думаю, ей это позволительно.
Единственный вопрос, который хотел задать маркиз – о детях. Все остальное между мужчиной и женщиной может кануть. Но озвучивать его  Джуре не собирался, возможно, во время ритуала цыган будет мало осознавать в происходящем. К чему ему лишняя осведомленность? Не вопрос. Ответ.

+1

16

Доверчивая птица соединённых рук с крыльями из пальцев осталась без внимания сеньора. Диего был из тех, кто мог поймать голубку голыми руками, не боясь сломать красивые перья, не страшась ударов клюва. Никакой щелчок захлопнувшейся клетки не сможет так будоражить кровь, как сердечная пульсация пойманной в тиски объятий живой птицы. Неспешно Джура опустил руки, нехотя разрывая иллюзию пернатого доверия; пальцами правой руки перебирает платок, будто бумагу сматывает в свиток. В то время как Диего оценивающе рассматривал цыгана, как будто подбирая новое платье для любимой, колдун пытался настроиться, прогоняя непрошеные мысли. Джура никогда не говорил ни с кем об этом, но в нём присутствовал вполне осознанный страх — потерять разум. Либо сойти с ума, либо стать одержимым. С самого детства многие считали, что он уже не совсем нормальный человек, друг духов, любовник Судьбы. Колдун боялся отдалиться ещё больше в эфемерность, потерять себя и свои реалистичные привязанности, которые ещё хоть как-то держали ноги цыгана на земле.
- Сосудом? - переспросил, встречаясь взглядом с глазами мужчины, которые туго вонзились чуть расширенными зрачками в такие же, утонувшие в чёрной радужке. - Можно сказать и так, но скорее для духа, а не для души. Воспоминания, которые держат её здесь, незаконченные дела...
Джура повинуясь какому-то странному желанию, повязал не пригодившийся платок на ветку ближайшего дерева, как бы оставляя знак своего здесь присутствия. На губах проскальзывала загадочная улыбка, вроде бы и улыбается цыган, а вроде и нет, не понять с одного ракурса. Колдун прикрыл глаза, пытаясь по ощущению понять, где сейчас может быть Филомена. От её духа в данный момент исходило чёткое ощущение воды. Такая влажная свежесть и соль слёз. Джура осмотрелся, пытаясь найти взглядом что-то связанное с водой. Фонтанов здесь не было, насколько мог судить цыган — никакого озерца тоже не наблюдалось, но вскоре взгляд зацепился за округлый каменный бок колодца немного вдалеке.
- Туда.
Цыган кивнул в сторону колодца и последовал к нему, будто его кто-то туда тянул. Джура не разбирал дороги, а шел едва не напролом, топча траву. Здесь и деревьев было больше и шелестящие тени от них, почти как в природной беседке. Колдун не оборачивался, будучи уверенным, что Диего последовал за ним.
Широкими ладонями огладил прохладную поверхность ободка колодца, скатывая каменную крошку к влажному обрыву. Нагнулся, вглядываясь в тёмное чрево колодца. Закрыл глаза, следя за тем как подсознание ухает вниз. Вскоре внутренним взором колдун мог рассмотреть своё отражение на гладкой спокойной поверхности. Позвал Филомену, приглашая на разговор. Со смешанным чувством страха и чувственного волнения смотрит закрытыми глазами, как его отражение у самого дна колодца начинает потихоньку изменяться. Это было жутко наблюдать, когда в полной мере осознаёшь, что твоё сознание растворяется, пропуская женщину. Волосы почернели и начали виться упругими кольцами, как ядовитые змеи, глаза стали ещё выразительнее и чуть больше, щетина растворилась в мягкой коже, губы начали наливаться красным цветом, изменилась форма. Отражение улыбалось Джуре, глаза смотрели с некоторой теплотой, приправленной сожалением.
Через какое-то время колдун медленно выпрямился, стоя спиной к Диего. Уже сейчас было заметно, что что-то изменилось. Только секунду назад цыган горбился над колодцем, а теперь каждое его движение были совершенно непривычными, изменилась даже осанка. Джура приподнял руку, деликатно заправляя прядь своих волос за ухо с одной стороны, обнажая серьгу, в этот момент его грубая кисть казалась изящной, а жест достаточно кокетливым. Колдун мягко приложил подушечки пальцев к краю колодца и начал медленно обходить его, плавно оборачиваясь к Диего лицом. Знакомая походка, гибкая линия плеч, из-за которой можно бросать красноречивый взгляд в половину оборота. Казалось, что даже черты лица мужчины стали мягче. И снова этот взгляд до сумасшествия родных глаз. Филомена не спешит, как любая женщина наслаждаясь моментом, когда она производит впечатление. Всё таки сколько лет не виделись. Джура остановился в аккурат напротив мужчины, поставив руки на обод колодца чуть позади себя, опираясь о него. Склонил голову чуть вбок и обольстительная улыбка заиграла на небритом лице.
- Ну здравствуй, любовь моя, - венецианский акцент, интонации один в один как у Филомены, а голос мужской, низкий и хрипловатый. Жестокий взгляд глаза в глаза, уводящий в безжалостную бездну воспоминаний.

+1

17

С любопытством и затаенной опаской Диего проследил за тем, как гость вяжет на  ветку платок. Черт их цыган знает…  А вдруг платок заговоренный, и не стоило пренебрегать предложением кале связать руки? Нет, связать руки всегда приятно. Было в чужом безволии что-то пленительное. Но почему-то проводника в мир духов хотелось видеть ничем не скованным. Мир потусторонний, даже если забыть, о религиозной догме вызывал у испанца некоторое тревожное подозрение в обмане. А существует ли он.  Если существует, то напряжением за грудиной мучительно подкатывало  неприятное и тяжелое для властного человека ощущение собственного бессилия. Что он мог противопоставить духам? Шпагу? Деньги? Крест? Родительский талисман?  Человек, способный объезжать мустангов, в тонком междумирье беспомощен как дитя. Возможно, именно это ощущение своей безоружности толкнуло будущего  маркиза, а тогда еще бесприданного кабальеро на путь медицины. Как будто можно было запустить руку в судьбу и выхватить у смерти еще одну душу, вырвать ее обратно в мир живых - вещный, осязаемый, где Диего твердо знал свою власть над материей и свое место. Сейчас ему предстояло быть чужаком, растерянным и бесправным.  Усилием воли столкнул себя в позицию ученика и шел за цыганом след в след, не обращая внимания на то, как тот топчет цветы. Цветы нарастут.
Колодец в розоватой и белой пене апельсинового цвета представлял собой поистине идиллическое зрелище. Эдакое любовное гнездышко. Нужно будет поинтересоваться ближе к ночи, что тут происходит. Мальчикам, конечно нужно развлекаться но хорошо бы без последствий. Выплачивать примирительные пособия и заниматься спешным замужеством служанок, он не любил. Конечно, это вменялось в обязанности управляющему имением, но эти разговоры всегда сулили неприятный вечер. Впрочем, были неизбежны как часть жизненного цикла отроков, хотя маркиз настаивал на профессионалках. Юные сердца всегда стремятся сперва испытать нежность чувств, не применяя разумную мерку к своим затеями.
За этими мыслями преображение цыгана застало его неожиданно. И сперва Диего не совсем понял, что именно в том не так. Прищурился недоверчиво. Между собольих черных бровей с фамильным изгибом возникла привычная вертикальная складка – легкая досада, как от неудачной шутки.  Изменения, творимые духом, неуловимо вплелись в тело кале, как будто червем источили его сердцевину. Защемило в сердца от этого узнаваемо вскинутого подбородка, лебяжьего контура шеи и горделивого разворота плеч. Рассеянные, расслабленные движения Джуры уступили место породистой стати и грации, доведенной до совершенства учителями танцев. Что-то в лице цыгана изменилось,  разгладились складки у рта,  на губах родилась, блудливая улыбка человека, уверенного в собственной  привлекательности. Не красоте ничтожного тела, а чарах души, способности увести за собой любого, искусить искушенного и столкнуть святого во грех. Улыбка эта как будто повелевала сердцем, читала мысли как распахнутую книгу, она шептала: «Я знаю о тебе все. Я могу сделать с тобою то, о чем ты стесняешься грезить». И ты верил. Даже Диего верил и готов был испугаться собственного смущения. А еще больше того, что это смущение заметит Джура.  Но в этом новом девическом облике тот  был непристойно хорош. Маркиз, вообще, имел шалость наряжать девиц мальчиками, а мальчиков девицами и возиться с их корсетами и чулками. Сам не мог бы себе объяснить, в чем для него прелесть этой смены ролей. Возможно, в сюрпризе под юбкой. Или в том стеснении и скованности, которые испытывали его любовники, впервые примеряя непривычный наряд, вынужденные являться так в общество пусть и под маской, за веером. Их стыдливость кипятила его возбуждение, и как бы ни хотелось продлить игру, часто желание брало верх над удобством в укромном уголке чужого дома или в карете.  Сейчас испанец нервно проглотил выдох, прислушиваясь к предательскому жару в паху. У него были причины ненавидеть Филомену, но это не делало воспоминание менее желанным. Пожалуй, более. Эти барские изыски гость мог не понять, и Диего не хотелось напугать его. Миг он колебался. Но, не желая разозлить дух - вот уж о чем ходила уйма страшных сказок! - счел нужным принимать женщину во всей полноте ее появления.
- Здравствуй, - он помедлил. – Филомена.
Изысканным, светским жестом склонился к ее ручке. Удивительно было держать в пальцах широкую, грубую ладонь кале и ощущать ее такой безвольно отданной, такой расслабленной и доверчивой, нежной, готовой в любой момент ласково пожать пальцы кавалера, чтобы заверить его во взаимной симпатии, сохраняя тайну страсти от возможных зрителей. Цыгану к лицу был этот коварный в своей беспомощности взгляд приглашающей жертвы – распахнутый капкан с приманкой готовности и мольбы.  «Спаси меня от моих желаний, и я не откажу тебе ни в чем!» Устало смежил ресницы, стараясь не завязнуть снова в этой «песне сирены». Балансируя на грани знакомого гнева, который  кровавым приступом вспомнился слишком ярко. Взгляд этот был пленителен и прекрасен. Им можно было любоваться бесконечно. Но так она смотрела на всех. На всех! Не на него одного. Так Филомена  взирала на мир. И каждый еще способный, готов был прийти на помощь терзавшему ее жару! Ярость безвыходно клокотала за грудиной. Иногда маркизу хотелось выколоть эти смоляные глаза. Но помогло бы это присвоить  любовницу?
- Зачем ты искала встречи?
Голос надломился и сел, но маркиз не подал виду, что заметил за собой эту слабость.

+1

18

Птицы в кронах деревьев запели свои весенние трели, легкий ветерок взволновал растрёпанные волосы цыгана, лаская прохладой разгоряченную кожу. Диего нагнулся в галантном поклоне, украв у синьоры руку для поцелуя. Вместе с тем, как опускался кавалер, также опускались густые черные ресницы цыгана, а его взгляд скользил по собственной руке, пока не встретился с линией носа мужчины. Жесткая борода приятно кольнула внезапно чувствительные пальцы. Едва обозначенное касание сухими губами, дыхание приветствия. Колдун закрыл глаза, осторожно вдохнув поглубже, и если была бы у него полная женская грудь, поднятая корсажем, то она сейчас же выдала бы этот томительный вздох. Скучала.
Филомена привыкла, что мужчины склоняются перед ней. Но именно эти опущенные плечи она жаждала увидеть более всего. Подождав чуть больше, чем позволяют приличия цыган плавно убрал свою руку, опуская к своему бедру, коснулся пальцами, но движение казалось не законченным. Будь на ведьме привычная юбка, непременно бы скомкала пальцами складки, украдкой, чтобы сбросить с кончиков пальцев звенящие искры от прикосновения к руке любимого мужчины.
Из глаз цыгана Филомена смотрела на Диего, опуская его в котёл своих противоречивых чувств. Открываясь для взгляда в глаза, хлестнула плетью страстной злобы по лицу и тут же смягчает взгляд, горячо вылизывая им только что оставленные раны, так нежно, что вот-вот защипет глаза. Лишь только взглядом эта женщина была способна доводить мужчин до беспамятства, оставляя любые действия на их инициативу.
- Зачем?
Джура приподнял подбородок, отворачиваясь в пол оборота и смотрит на сеньора сверху вниз. Серьга качнулась, щекоча длинную шею и вызывая заметные мурашки. Выдержав паузу, едва улыбнулся краями губ и разорвал зрительный контакт, изящно и неприступно складывая руки на груди, развернулся корпусом. Неспешно проследовал мимо Диего, не смотря на него.
- Я тоже хотела бы задать тебе вопрос, Диего.
Отошел от колодца к ближайшему дереву и мягко положил ладонь на крепкий ствол, испещрённый трещинами.  Цыган, не отнимая руки, в пару шагов обошёл дерево и выглянул с другой стороны, вновь встречаясь взглядом с сеньором.
- Почему ты оставил меня?
И вновь буря эмоций, сконцентрированная в глазах и на кончиках напряженных пальцев, которые впились в ствол несчастного дерева, которое сейчас будто служило преградой между мужчиной и женщиной, верёвкой над обрывом, за которую следует хвататься, чтобы не умереть. В одном этом вопросе было так много «Почему?». Сожаление. Ненависть. Любовь. Страсть. Грусть. Злоба. Обида. На губах пеплом осталось догорать обвинение: «Я умерла из-за тебя. Потому что ты ушёл». Но Филомена не сказала этого; её женская гордость не позволила бы признать то, что Диего стал надломом в её жизни. Её первым и последним проколом. За бесчисленными ласками других мужчин она не смогла забыть единственного. Того, который смог.. который посмел бросить её. Филомена не смогла смириться и буквально сама взошла на костёр, который теперь разгорался в её душе, овладевая существом цыгана. Казалось, что несчастное дерево сейчас разлетится в щепки от перекрёстного огня двух взглядов, от бешеной энергетики, которая с каждой секундой нарастала между двумя душами. Не сад, а душегубка. Чистилище, где следует встретиться лицом к лицу со своими грехами.

Отредактировано Джура (2015-02-08 00:16:38)

+1

19

Галантную обходительность маркиза пестовали с младых ногтей. Матушка и гувернантки, гувернеры и учителя – позднее. И она вросла в кожу, как каркас тончайших стальных нитей, не позволяющий опустить плечи или сгорбить в поклоне спину. Руки его знали, как  держать вилки, оружие и гитару с одинаковым – до безразличия – изяществом. Хребет – тонкую разницу между поклоном даме, монарху и пастору церкви. Но отполированная до блеска вежливость держась как тонкая позолота, ровно до того мига, как тронут, оцарапают походя. И тут – о! – случалось ли вам видеть прорубь, подернутую тонким ледком, во время зимнего шторма, когда мышцами исполинского силача перекатываются подо льдом осверепелые валы? Нежные кружевные цветы тонкого хрусталя взламывает мгновенно!  Брызгают в стороны остренькие осколки. И мощное щупальце волны, захлестывает прорубь, втыкает мокрый язык в круглую скважину,  чтобы взломать льдину, перевернуть, покатить, дернуть в алчную зубатую пеной пасть глубины, оставляя на месте омытый черной водой изломанный край! Иной же раз лед воспитания сковывал каждое движение, до боли обращая тело мрамором. Это оскорбительнейшее и опаснейшее оружие – человек, не поддающийся чувственному порывы, вопреки расчету собеседника. Жестокий удар по самолюбию  певца, интригана или министра, не сумевшего насладиться властью и вместе с тем, не имеющего причин вознегодовать. Ведь со временем маркиз научился драпировать этот внутренний монолит непринятия, самой сердечной доверчивостью в обращении. Так что не всякий мог и разгадать его абсолютное «нет» с первого взгляда. Годы в Мехико и Мадриде сделали его ловким царедворцем. Не даром наставник его утверждал, что опаснейший противник тот, кто слушает, думает  – и молчат. Но оскорбить Филомену светским обращением было бы неуважением к Женщине. К самой чувственно природе ее. Как отказ говорить не ее языке пусть и чужом, но знакомом Диего с детства, с нежными касаниями матери, с запечатленным  памятью теплой кормящей груди, лаской купающих рук. Этому языку мальчиков учат в любящих семьях, а у испанца было счастливое детство. И однажды заговорив на ее наречии, теперь он не мог притвориться не понимающим.
Наблюдал, как она  отходит, кружит, ищет место себе точно на арене молодой бык, слишком нервный, слишком взволнованный ревом трибун, чтобы бросится в бой перебирает тонкими ногами постукивает копытами, мотает башкой, фырчит и потряхивая рогами. Пятится. И смотрит этими ночными, безлунными черными глазами – нежными и приглашающими, умоляющими «Люби меня!» со сладострастной покорность обреченного на смерть  в несколько вдохов.
Огладил подушечками напоенный утренним теплом край колодца, словно хотел собрать ее касание розоватой пудрой рассвета и посмотреть, как мерцает на кончиках пальцев. Не видел больше цыгана. Точно тот стал крупной, косматой, но тонкой тенью, окружающей хрупкий образ его гневно возлюбленной женщины, опасной и беззащитной, как венецианский стилет, который носила за тесным корсажем или под вязкой. Смертоносный, но хрупкий. Один такой – с тонким цветочным рисунком по лезвию -  Диего сломал голыми руками в порыве бешеного бреда.
Прислонился камню, впитавшему весеннее солнце, сел, а как будто съехал спиной. Прислонился, впечатал лопатки в круглую колодезную боковину и смотрел на нее с безопасного расстояния, позволяя ей подойти, но давая понять, что здесь в этом месте, где он сидит, отныне центр, и она может ходить по ведьминскому своему  кругу, наматывая незримую цепь, но рано или поздно она придет. Когда сочтет нужным. Кода хватит сил. Выдохнется страх. Вспенится горючая обида. Он не уйдет,  у него за спиной камень.  Может быть, так. А может быть, попросту искал  места для исповеди. Даже в кабинке напротив  священника есть скамейка для изливающих душу.
- Я испугался.
Это так просто. Гордецам и мальчишкам такие признания в тягость. Маркиз был слишком стар, чтобы лгать. И слишком молод, чтобы носить свою ложь с собой остаток жизни.
- Ты отняла мое сердце, мой разум. Мою волю. Все желания мои, все мысли, каждый мой вдох – все была ты. Я не видел других женщин, я забыл друзей, я потерял счет дням... однажды я понял, что так погружен в мои счастливые фантазии о тебе, что еду в гондоле и не вижу город, не слышу пения гондольера, не чувствую ледяного ветра с воды…  Ты отняла у меня все, чем я был. Ты украла у меня меня. И подарила себя взамен. А я не готов быть стать тобой. Я понял, что мой рассудок мутится. А я слишком любил свой разум и свою волю, свою свободу, свою спесь, свое время и пространство. Я слишком любил себя, чтобы любить тебя так, как ты этого желала! И в краткий миг просветления, выбирая между тобой и мной, я выбрал себя.
Голос больше не ломался, однажды обретя вновь свою силу, он требовал тишины. Маркиз сидел непропорционально сухой, угловатый плечами, локтями, коленями, сплетя перед собой непомерно длинные пальцы – в замок. Ограждая себе пространство для откровенности. Неожиданно он раскрыл объятия, протянул к ней руки.
- Я уже ушел. Но отпусти меня и ты. Дай мне благословение продолжать мой путь - без тебя.
Благословение любящей женщины - так же духовная мощь что и проклятие. Благословение матери, дочери или той, что останется ждать с войны, способно спасти жизни и привести домой.

+1


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Архив » Змея железных обручей (весна 1749)