Кровь и кастаньеты

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Альтернатива » Fuggi il piacer presente, che accena dolor futuro [FINE 2015.06.02]


Fuggi il piacer presente, che accena dolor futuro [FINE 2015.06.02]

Сообщений 1 страница 30 из 80

1

Участники: Андреа Фольи aka Элиа Винсенте Фарнезе, Дамиан Альварес Кастильо aka Дамиано Эриццо
Время: конец 18 века.
Место: Венеция
Предполагаемый сюжет: может ли прекрасная дева заставить благочестивого монаха забыть о святости? а прекрасный юноша?

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-06-21 19:45:17)

+1

2

Можно считать, что Карло Эриццо, дож венецианский, был успешным человеком во всем. Только в семье ему все было не ладно. Первая супруга почила во время родов, заодно и жизнь дочери не рожденной с собой унесла. Вторая супруга, хоть и дала жизнь сыну и дочери, скончалась от воспаления легких, когда малюткам-близняшкам не было еще и года. В третий раз Карло женится уж не стал, сам с головой ушел в дела да воспитание малюток при помощи мамок-нянек. Дочь свою он вскоре после ее рождения обручил с Элиа Винсенте Фарнезе, с семьей которого они давно хотели породниться. Мальчик хоть и был на десять лет старше своей невесты, но это были сущие мелочи, которые ни одну из семей не волновали. Будущие супруги друг друга, правда, ни разу не видели. И предполагалось, что если и встретятся, то случайно, на каком-нибудь балу. Но и тут семье Эриццо не повезло. Едва Антонии исполнилось одиннадцать лет, малышка слегла с простудой, и, как и ее мать, спустя две недели тяжелой болезни, умерла, оставив своего брата-близнеца Дамиано и отца предаваться нескончаемому горю, которое приходилось скрывать. Ведь это грозило разрыву отношений, срыву помолвки, которая теперь и так не могла состояться по причине смерти невесты. Однако отец был так погружен в горе и дела, что, казалось, совершенно забыл о том, что им предстоит предъявить суженую, когда жених явится предъявить на нее свои права.
Дамиано же, оправившись с трудом от смерти сестры, старался помогать отцу во всем, чтобы хоть в чем-то отец его чувствовал себя счастливым. Мол, вот, не даром отпрыска всему учили, достойная смена растет. Да и жениться пообещал на ком угодно, лишь бы отца порадовать. В конечном итоге интереса к противоположному полу он так и так никогда не испытывал, что тщательно скрывал, хотя томными жаркими ночами не раз уединялся с каким-нибудь молодым человеком, начав сии развратные действия уже через год после смерти сестры, подозревая впоследствии, что именно ее смерть послужила определенным толчком к подобному, когда он сходил с ума и не знал, чем утешиться. Не молитвами же в самом деле. Религию он вообще считал пустой безделицей, несмотря на религиозность отца, с которым никогда на эту тему не распространялся, уважая его решение и веру. А уж всяких святых отцов так и вовсе считал самыми большими развратниками – благо, постоянно доказательства тому из уст в уста передавались. Что, дескать, и монахи в кельях вовсе не молитвами плоть усмиряют, а рукоблудием и к помощи друг друга прибегают. А уж что святые отцы никогда юными отроками не гнушались – так то притча во языцех давно была. Потому Дамиано в святость кого бы то ни было давно перестал верить.

И вот одним прекрасным теплым летним днем, когда он читал на балконе в их палаццо, его навестил взволнованный Карло.
- Отец? Что случилось? – Дамиано отложил книгу и хотел было подняться с подушек, накиданных на полу в беспорядке, но остался сидеть на них, повинуясь его жесту.
- Сын мой, нужно решить один вопрос… - упавшим голосом сообщил он, присев в кресло неподалеку. – Дело в том, что нареченный твоей сестры должен явиться на днях к нам, чтобы познакомиться с суженой.
- Я знаю… - негромко отозвался он, - но что я могу сделать для нас, отец?
- Я… не буду ходить вокруг да около… - вздохнул Карло, - боюсь, что я вынужден попросить тебя соврать.
- То есть? – нахмурился Дамиано, пока не понимая, какое именно вранье имеет в виду его отец.
- Побудь своей сестрой. И… уверен, ты сможешь своим поведением и чем-то еще, ложью какой-нибудь отвадить его от себя так, чтобы он сам отказался от свадьбы. Хотя… вдруг он и сам приедет сказать, что любит другую… и тогда тебе придется существенно проще.
Дамиано долго молчал, неверяще глядя на отца.
- Ты… ты серьезно? Хочешь меня вырядить в девушку, чтобы я… - он нервно сглотнул.
- Дамиано… только не говори, что для тебя это в новинку, я же знаю, что ты… - жестом он попросил сына помолчать и дать ему договорить, - я не собираюсь упрекать тебя. Ты молод, так что тебе это простительно, развлекайся. Я же знаю, что в свое время ты исполнишь мою волю. И поведешь под венец ту, на которую я тебе укажу. Ты хорош собой и завидный жених. Так что…
- Да, отец… - он вздохнул, склонив голову, соглашаясь на эту рискованную авантюру. – Что ж… я побуду Антонией, раз тебе это угодно.
- Угодно. Уж постарайся, прошу тебя.
Он поднялся из кресла, погладив сына по волосам, вздохнул и удалился, чтобы отдавать распоряжения по поводу грядущего бала, который они давали у себя.

Дамиано пришлось постараться изрядно, чтобы его периодический фарс с женскими шмотками выглядел более естественным. Даже некоторых девушек из числа подруг, что зачастую составляли ему компанию в играх и дурачествах, пришлось привлечь, дабы постигнуть кое-какие премудрости. Зато эффект был достигнут необходимый. Даже отец, смахнув скупую слезу, сказал, что доживи Антония до этих лет, выглядела бы точно также. Чуть ли ни первая во всей Венеции красавица, ни больше ни меньше. И жених немало удивит, если откажется от дамы сердца без видимых на то причин. Новоявленная Антония действительно была прекрасна. Дорогое, украшенное ручной вышивкой и драгоценными камнями платье, припудренные волосы. Действительно, будь жива Антония и стой она сейчас рядом в аналогичном одеянии, то их было бы сложно отличить друг от друга, в этом не было никаких сомнений. Кое-кто из гостей, конечно, был в курсе авантюры, но даже просить их лишний раз держать язык за зубами не было необходимости – очень уж было интересно, как поведет себя тот, кто был назван в честь святого. И состоится ли некоторое счастливое и довольно пикантное в данном случае объединение этих двоих.
- Знаешь, я немного нервничаю, отец… - мелодично пропел Дамиано, обмахиваясь веером, встречая подле него гостей на этом роскошном мероприятии.
- Потерпи немного. Вряд ли Фарнезе заставит себя долго ждать. Так что… надеюсь, тебе удастся сделать то, ради чего все это было затеяно. Желаю тебе удачи.

+1

3

- Куда ты там опять загляделся, Элиа? – мать ласково трепала светлую макушку сына, тянула за руку, а тот, спотыкаясь на ровном месте, все никак взгляда своего восторженного не мог отвести от величественного собора Сан-Марко.  И отчего это мать не видит его красоты волшебной, отчего не хочет войти, послушать пение ангелов? Мама, я хочу петь, как они! Мария Фарнезе лишь улыбалась.
- Пойдем же, пойдем.
Сыну сенатора Фарнезе, единственному сыну, наследнику, не пристало мечтать о подобном. Это Элиа спустя годы понял, довольно рано – раньше, чем прочие дети, дети обычных родителей, расстаются с детством. И в двенадцать лет Элиа Фарнезе уже дальнейшую судьбу свою мог расписать по дням и годам, и даже знал имя будущей супруги своей. Эта предопределенность каждого собственного шага, на которую обрекло его высокое положение отца,  пожалуй, удручала бы мальчика, если бы не был он столь равнодушен  к собственной участи, с серьезностью взрослого принимая понятие долга. Словно раз высказанный запрет на причастность  к тому щемяще-прекрасному, что волновало его детскую душу, погасил его солнце, которое сияло для него сквозь золотую дымку и разноцветье витражей.
Когда Элиа исполнилось пятнадцать лет, Мария родила второго сына. И вряд ли кто-то радовался этому новому человечку больше, чем он. Свет, который когда-то померк, вновь стал разгораться в нем лучиком надежды. Многое уже было поздно, но не все! Светская жизнь мало привлекала старшего сына сенатора, и теперь он мог бы стать ближе к таинствам церковным, однако сначала нужно было терпением запастись и подождать, пока брат подрастет. И невесту ему свою отдать – на что она Винсенте? Она представлялась ему некой неизменно юной и без всякого сомнения – прекрасной. Однако лица ее он не мог вообразить, оно словно скрыто было от его внутреннего взора дымкой сияющей. И никогда Элиа не хотел разорвать эту завесу, разглядеть – столь мало волновал его смутный облик, живущий в его воображении.
Впрочем, вскоре оказалось, что и прочие – земные, настоящие – девушки не способны заинтересовать его. Восприимчивый ко всякой красоте, Фарнезе, однако, с одинаковой восторженностью смотрел как на прекрасную картину, так и на обворожительную девушку, не испытывая ни малейшего влечения, которое должен был бы. И Элиа предпочитал думать, что он всего лишь не встретил ту, от одного взгляда на которую сердце забьется учащенно, отрицая собственные взгляды на юношей. Их можно было тоже объяснить чем-нибудь удобным и пристойным, но проще – забыть, не придавать значения той дымке мечтательности, которая охватывала его в подобные минуты.
Годы шли, младший брат подрастал, обещая стать вскоре достойной заменой Винсенте, и впоследствии – преемником Джиованни Фарнезе. А решение удалиться в монастырь и посвятить себя служению Богу все крепло. Оставалось самое сложное – убедить отца, выжать, вымолить у него позволение на подобный шаг. Однако пока Элиа все не решался, лишь с матерью поговорил, на что та разрыдалась, и заявила, что отец никогда не позволит, да и она – все силы приложит, чтобы этого не произошло. В отчаянии Элиа в тот день впервые напился, всю ночь шлялся по городу, порой не осознавая себя, а на рассвете очнулся у собора Сан-Марко. Голова болела нещадно. Пошатываясь, вернулся он домой, по дороге припоминая, где, как и с кем провел эту ночь. Объятия какой-то девчонки припомнил, запах ее тела, да и прикосновения к ней – липкие, душные. Передернулся от отвращения. И вот это и есть то, ради чего… Должно быть, именно этой встряски и не хватало, чтобы решиться на разговор с отцом.
- Никогда! Никогда мой сын…
Элиа молча слушал брань и крики разъяренного сенатора, решив твердо настоять на своем, а если не удастся получить позволение – так обойтись и без него.
- Гвидо еще слишком мал, и что – что я скажу? – отец в растерянности заметался по кабинету, поняв, что ни угрозы, ни увещевания на сына не действуют.
- Придумайте что угодно, отец, я приму любое ваше решение, - вот тут уж Элиа почтительно склонил голову.
- Надеюсь, ты скоро одумаешься, - тяжелая ладонь сенатора легла на плечо юноши. – Мое условие – год. Если через год ты захочешь вернуться домой – я буду счастлив принять тебя. Если же нет… - Джиованни махнул рукой. – Ступай.

Год размеренной монастырской жизни показался Фарнезе выпавшим из времени. Дни, похожие друг на друга, как близнецы, протекали в недоступном ему доселе умиротворении. О возвращении в отчий дом и в свет Элиа даже и не помышлял, и лишь ждал окончания назначенного отцом срока, чтобы подтвердить решение свое.
- Я ждал иных слов, Элиа, - старший Фарнезе досадливо покусал губы. – Что ж. Однако до того… - вдруг во взгляде отца Элиа с удивлением уловил насмешку, едва ли не злорадство. – У тебя есть обязательство, и считай это наказанием за твой выбор. Ты отправишься к невесте своей и сам объявишь ее отцу то, что договоренность наша с ним давняя силы не имеет. Заодно и попробуй договориться о браке Антонии с твоим братом. Глаза б мои тебя не видели, - заключил он со вздохом, отвернулся.

Ничего, - уговаривал себя роскошно разодетый Элиа. Всего-то один день потерпеть, один день. Отвыкший от подобной одежды, он нервничал немного, да и разговор предстоящий не добавлял оптимизма. Сделка, которую много лет назад заключили их родители, шла прахом из-за, как выразился сенатор, каприза глупого мальчишки. Зла на отца Винсенте не держал, считая подобную епитимью вполне справедливой. Он откажется от брака, и больше ничто в этом мире не будет его держать. Никаких обязательств. А это испытание на пути к тому, к чему он так давно стремился.
Среди всего этого блеска и шума Элиа сориентировался мгновенно, снова становясь тем очаровательным, блистательным Фарнезе, за которым бы уже очередь из самых завидных невест выстроилась, если бы свободен был. Улыбаясь и вежливо раскланиваясь, он направился к хозяину дома, отчего-то впервые задумавшись о том, что ни разу нигде не видел свою невесту прежде. Почему это ее так старательно прятали до сего момента? – пронеслось в голове. Быть может она увечная какая-нибудь? Впрочем, мысли эти он тут же и отбросил – ему ведь все равно, какова Антония Эриццо. Разве что вот Гвидо в жены не нужна девушка с изъяном…
- Благодарю за приглашение, - Элиа с той же очаровательно-любезной улыбкой склонил голову перед  дожем, продолжая какую-то фразу светской любезности наворачивать, кружева из пустых слов.  Однако взгляд подняв, уж отвести его не мог, понимая, что совершенно неприлично пялится на ослепительную красавицу. Это она, она?! Но… Все мысли смешались, туманом заволокло. Неужели же прав он был, когда думал в юности, что ту единственную не встретил, при виде которой мир красками засияет, а сердце птицей в силках забьется? Нет-нет, теперь уже поздно. И уж выказывал свое почтение ей, а внутренний голос насмешливо подсказал – вот тебе и изъян! Один – она слишком прекрасна.
И – ни единого повода для отказа, кроме правды. Что ж, Элиа ее скажет. И уедет.
- Вы не могли бы мне после уделить несколько минут, синьор Эриццо? – Фарнезе надеялся, что это случится как можно скорее и избавит его от нахождения здесь. Слишком жарко, слишком тяжело дышать. А главное – избавит от необходимости общения с Антонией, которая не станет его женой. И в то же время хотелось смотреть на нее, голос ее услышать, запомнить. И унести с собой эти воспоминания.

Отредактировано Андреа Фольи (2015-02-18 16:31:14)

+2

4

- Вот твой… суженый… любуйся… - шепотом подсказал Карло, легонько толкнув сына в женском одеянии в бок.
Дамиано посмотрел и…
«Ах, Антония, сестра моя… жаль, что ты не дожила до этого дня… Я бы завидовал тебе, честное слово. С другой стороны… если вдруг случилось нечто, из-за чего ты бы услышала, что он не сможет выполнить свои обязательства, то, пожалуй, ты счастлива тем, что уже мертва… тогда твоему горю не было конца и края, ибо не представляю, как можно не полюбить этого мужчину…»
Он и без пудры бы теперь побледнел под взглядом его глаз, от которых то в жар бросало, то в холод. Да как же можно в здравом рассудке отказаться от него? Но… это же немыслимо… невозможно… ему совершенно точно не выйти за него замуж…
Юноша учтиво поприветствовал дорогого гостя и, услышав обращение к отцу, кротко взор опустил, даже расстроился, что не удастся побеседовать с блистательным Фарнезе, которого он так опрометчиво облюбовал, взглядом обласкал, которого так бесстыдно возжелал, несмотря ни на что… главное – несмотря на обозначенную отцом цель, которую он перед ним поставил.
Дамиано вздохнул и, обмахиваясь веером, отошел беседовать с подругами. И, разумеется, тема беседы была одна-единственная, другой и быть не могло. Элиа.
- Вот так… - голос у Дамиано дрогнул, - представляете, он даже словом со мной не обмолвился. Сразу к отцу решил пойти… - посетовал он. – Мне кажется… что роль, которую отец мне уготовил, я напрасно примерил на себя.
- Ну не горячись понапрасну… - утешали его подруги, - быть может, он детали какие обговорить прежде решил с ним, все ли в силе, нет ли жениха у прекрасной Антонии.
- Нет, нет… отчего-то сердце мое… неспокойно. Что-то во взгляде его было такое… обреченность какая-то что ли… он не потребовать исполнения обетов приехал, говорю я вам… он приехал, чтобы отказаться. Я чувствую.
Дамиано покачал головой, понимая, что для подруг его речи звучат, как минимум, странно. Но позволил увлечь себя подальше с глаз гостей.
- Уж не влюбился ли ты? – шепнула одна из девушек ему на ухо.
- Всем сердцем, душа моя. С первого же взгляда на него… - упавшим голосом отозвался Дамиано, опускаясь на диван, откуда даже видно не было, как скроются с глаз отец и прекрасный гость.
- Вот как, синьор Фарнезе? – он искренне улыбнулся. – Я-то, простите меня, старика, был уверен, что вы, прежде всего, решите дочь мою вниманием побаловать… все же столько лет… Ну что ж, пойдемте в мой кабинет.
И учтиво проводил гостя, кивком поручив слуге затворить дверь да не беспокоить. Жестом сесть в кресло пригласил, сам напротив уселся, пододвинув графин с вином поближе к краю стола, мол, не стесняйтесь.
- Итак, Элиа. Должен сказать, что вы так быстро возмужали, а я ведь помню вас совсем юным мальчиком… не мог удержаться от преамбулы, она же неизбежна, вы понимаете. Так о чем же вы хотели поговорить со мной?

+1

5

Nel mezzo del cammin di nostra vita
Mi ritrovai per una selva oscura

Ушла… Лишь взгляд, за который и умереть не жалко, немедленно, с места не сходя, зная, что теперь в этой жизни все познал – и рай и ад. Ушла… И свет померк, погрузив мир во мрак ночь беспросветной, беззвездной. И едва порыв свой сдержал Элиа – руку протянуть, хоть слово вслед, что-то, чтобы… Ах, о чем же теперь, к чему? О том сожалел лишь, что слишком кратка была встреча. Да и к лучшему так, должно быть, не пристало ему об этаком мечтать теперь. Помнить только свет этих прекрасных глаз. И тешить тем себя, что не только испытание, ему уготованное, выдержал, но и перед искушением устоял. Знал ли отец о том, как хороша невеста его, когда отправлял с отказом? Элиа решил, что не мог не знать, и месть эта отцовская изощренной показалась, обидной до дрожи в нервно сжатых пальцах. Ничего-ничего, только бы сказать то, за чем приехал, и немедленно же вон, подальше отсюда, в тишину монастырских стен. И солнце еще непременно взойдет, и будет ласково согревать его теплом своим.

- Столько лет вы скрывали ее не только от меня, но и от света, - отозвался с улыбкой вежливой, поддерживая взятый тон, одному Богу известно – как. – Признаться, я несколько растерялся, что вполне простительно, - и смутился искренне, едва не кинувшись восторженные похвалы возносить прекрасной Антонии. Однако ж вовремя опомнился да язык прикусил – как после такого отказ озвучить будет?
- Благодарю, - с облегчением Элиа опустился в кресло, и вина себе налил – в горле тошный ком встал, и боялся Фарнезе, что растянет краткую речи свою до невнятности, словно тем самым отсрочку перед казнью вымолить. Но стоп же! Вот уж и казнью мечту свою давнюю назвать сподобился! Пусть в мыслях, пусть – оттого оно не менее греховно. Отпил глоток, как человек, жаждой мучимый, стараясь дрожь унять да решимости набраться.
- Понимаю, - ничего, чуть глуховато голос прозвучал, бесцветно. Однако с собой Элиа справился, кивнул. – Отец шлет вам выражения своей признательности и уважения, - начал издалека, прежде за отсутствие сенатора на празднике извиняясь. И уж после, прямо в глаза глядя, заговорил:
- Синьор Эриццо, прежде прошу простить меня за то, что будет сказано далее. Я должен отказаться от брака с вашей очаровательной дочерью. Нет-нет, никакой иной невесты у меня нет и не будет никогда. Последний год я прожил в монастыре, и с согласия отца вернусь туда в скором времени, и теперь уж навсегда. Не спрашивайте, почему и когда я принял такое решение, это неважно. Однако… - вот теперь самое больное, пожалуй. Своими руками… - Однако сенатор Фарнезе желал бы сохранить возможность породниться с вашей семьей. Гвидо еще юн, однако вскоре он смог бы стать достойной партией для синьорины Антонии, если таково же будет и ваше желание. Это все, синьор Карло, - Элиа поднялся. – Думаю, ваше решение вы обсудите с моим отцом, когда вам будет угодно. Позвольте мне уехать теперь.

Отредактировано Андреа Фольи (2015-02-17 17:24:47)

+1

6

Карло выглядел удивленным и даже растерянным. Казалось бы, чего еще нужно? Высокий гость сам отказался от женитьбы. Можно было даже не заставлять собственного сына заниматься всем этим маскарадом. Но вот эта просьба…
- Элиа, - мягко отозвался Эриццо, выдержав задумчивую паузу, когда гость его уже поднялся со своего места, - разумеется, вряд ли у меня хватило бы слов, чтобы выразить признательность вашему отцу за возможность… такой замены. Уверен, что ваш брат в скором времени станет не менее достойным, нежели вы, человеком. Честным, открытым и смелым. А нужно иметь большую смелость, чтобы разорвать помолвку. Особенно подобного характера. – Он кивнул, вроде бы как подбадривая, одобряя сказанное. – Однако принесите вашему отцу мои искренние сожаления. Антония… - он вздохнул, тяжело было говорить ложь в глаза тому, кто выбрал для себя путь Господа, - и так, согласитесь, засиделась в девушках. Ждать, пока Гвидо достигнет нужного возраста… Боюсь, - он покачал головой, - я уж не доживу, чтобы увидеть собственных внуков. Я уверен, синьор Фарнезе поймет мой отказ и найдет Гвидо невесту, подходящую ему и по статусу, и по возрасту.
И сам уж из кресла поднялся, оправляя камзол, коротко поклонился с улыбкой.
- Ступайте, конечно же. Но прежде пройдите еще одно испытание мужества. Имейте смелость сказать все то же в глаза своей несостоявшейся невесте. Я думаю, что это будет справедливо. Не смею задерживать вас, синьор Фарнезе. Как вижу, вы торопитесь приступить к служению Господу, а мирская суета вам претит. А мне пора вернуться к гостям, таков мой долг как хозяина дома.
Мягко улыбнувшись, коротко вздохнул и вышел из кабинета, отправляясь, в самом деле, к гостям, взглядом ловя напряженный взгляд сына, к нему обращенный, отрицательно мотнув головой, как условились, коли Фарнезе приедет с отказом. И был немало удивлен, узрев, что сын его в один миг помрачнел, будто бы сия новость, которая должна была вернуть семейство его к прежней спокойной жизни, так опечалила его. Однако подходить с расспросами не стал. Да и сам себя теперь проклинал за то, что зачем-то повелел Фарнезе отправиться с «радостной» новостью к поддельной Антонии.
- Он… он отказал… - прошептал едва слышано Дамиано.
- Главное, чтобы теперь его младший брат теперь свататься не притащился… - фыркнула одна из его подружек.
- Молчи, Мариетта… я теперь… - он поднялся, чувствуя на себе какой-то невероятный груз, - боже… неужели я теперь его не увижу? Никогда?
- Ну отчего же… ходят слухи, что он собирается дать монашеский обет… так что будешь к нему ходить на исповедь… - усмехнулась она, за что получила колючий и горький взгляд Дамиана, который немедля, шурша юбками, пошел во внутренний дворик, где гостей пока не было.
Подруги рассудили, что пока лучше оставить его одного.
«О, какой это грех… ложь… во-первых… да еще и такие чувства… к нему… но что я могу поделать? Кто знал, что так случится? Полюбить… да монаха почти… не просто полюбить, а возжелать его до умопомрачения, так что и подумать страшно… как… прийти к отцу и сказать ему, что я чувствую? О, нет… это разобьет и его сердце тоже…»
Он присел на край фонтана, роняя слезы, сидя ко входу спиной, чтобы никто не заметил его эмоций.
Еще никогда и никто не мог пробудить в нем чувства подобной силы. А теперь он и сам был немало поражен, что фарс, задуманный с целью отказать галантному кавалеру и расторгнуть помолвку, обернулся против него самого. И что с первого взгляда он до обморока почти возжелал человека, которого увидел впервые, будто и правда его сердце было пронзено стрелой Амура. И вот же… стрела все еще в сердце, а оно обливается кровью. Невыносимая боль, а ведь он и не подозревал, что когда-нибудь испытает ее. Легкомысленный, вздорный, плывущий по течению, никогда не задумывавшийся о собственном счастье.

+2

7

- Вы правы, синьор Эриццо, - Элиа склонил голову. – Примите мои искренние сожаления, и… - не удалось Фарнезе замять неловкую паузу. – Я уверен, для вашей дочери вы найдете более достойного жениха, нежели я.
И мог бы рассказать Элиа этому чудесному человеку, который с таким пониманием и теплом к нему отнесся, что если бы не рождение Гвидо, то свадьба бы состоялась, и что он был бы хорошим мужем прекрасной Антонии. И хотел было… Но – к чему теперь слова? Не сегодня-завтра дож выдаст свою дочь замуж, а сенатор подыщет невесту младшему сыну. И жизнь потечет далее, та жизнь, к которой Элиа Фарнезе будет уже не причастен.
- Но… - Винсенте изумленно бровь изогнул. И этот туда же – испытания, испытания! Впрочем, откуда знать синьору Эриццо, насколько это мучительно для него теперь? Выходит, все нужно принять сполна, пройти по избранному пути, который неожиданно на исходе стал слишком тернист.
- Если вы считаете, что это необходимо – я поговорю с синьориной Эриццо, - Элиа поклонился, прощаясь с дожем.
И хотел было в общей зале перехватить Антонию, тем самым избавив себя от пытки наедине с ней оставаться, и объяснения сократить. Попрощаться и скорее, подальше от греховных мыслей, от соблазна. Ах, с какими надеждами он ехал в этот дом, о каком облегчении мечтал! Теперь же проклинать готов был отца своего, и самого себя за слабость эту.
Однако, пока через толпу гостей пробирался, что-то знакомым отвечая о здравии сенатора и прочих пустяках, Антония поднялась, удаляясь из залы. И побежал бы, чтобы догнать, остановить, разом оборвав все, и уж тогда… Более всего хотел Элиа сейчас остаться в одиночестве, в келье своей укрыться, быть может – дать волю слезам и отчаянию, но завтра – завтра настанет для него новый день новой жизни, только бы пережить козни дьявольские, только бы вырваться из объятий змея, свивающего вокруг него кольца, сдавившие грудь. Но – куда же она?
Это было так легко – притвориться, что потерял из виду, упустил, искал, да не нашел, и уйти, уйти теперь же. Да только вот обещал хозяину дома, - тем и утешался, пробираясь вслед за бывшей невестой своей. Искушение мое, за что, за что же?
Остановился Элиа, огляделся, замечая девушку у фонтана. Губу прикусил – теперь ведь в глаза ее посмотреть снова, и сердце замерло, словно уже заранее не желая биться вдали от этого небесного создания.
- Синьорина Антония, - негромко обратился к ней Фарнезе и подошел ближе, останавливаясь в паре шагов. – Простите, что нарушаю уединение ваше. Я пришел попрощаться. С вашим отцом мы обо всем поговорили, но он пожелал, чтобы я сам объяснился с вами, прежде чем уеду. Вы можете ничего не говорить, мне так даже проще будет, - Элиа неслышно вздохнул, зажмурился на мгновение, словно стараясь с нестерпимой болью справиться. – Я сказал ему, повторю и вам. Мне жаль, но наш брак с вами не состоится. Я давно решил посвятить свою жизнь служению Господу, и только теперь получил на то позволение своего отца. Сегодня же я вернусь в монастырь, в котором прожил год. Вашим мужем станет человек более достойный, и сделает вас счастливой.
Теперь все. Элиа тыльной стороной ладони отер влажный лоб. Казалось, что если он помедлит еще хотя бы минуту, то позорно свалится в девичий обморок.
- Прощайте, синьорина Эриццо, будьте счастливы, - Фарнезе, качнувшись, отступил назад с такой поспешностью, словно пасть ада перед ним разверзлась.
Да, пусть будет счастлива. С другим. А он навсегда сохранит о ней память.

0

8

Дамиан с трудом сдерживался, чтобы при незнакомом, чужом, но таком уже близком человеке не расплакаться. Воистину, как девчонка. Разве ж мог помыслить, что хоть кто когда-нибудь сможет пробудить в нем такой буйство эмоций, когда сдержаться невозможно, когда слез так и просятся из глаз, а горло словно ледяная рука сдавливает, не позволяя дышать.
И вот, плечи вздрогнули. Смог же выслушать до конца… И поднялся с камня, что венчал дивной красоты фонтан, поворачиваясь лицом и являя ему свои слезы. Глубокий вдох, заминка, прежде чем он себя в руки смог взять. Как сложно это оказывается… смотреть человеку, которого ты любишь, в глаза. Зная, что он любит… даже не другого… не другую… а Господа… жестоко как. Когда ему же, Господу, молиться хотелось, чтобы он помог вот ему, Фарнезе, грехопадение совершить аккурат в объятия лже-Антонии.
- Постойте, синьор Фарнезе. - Так твердо, как только мог, произнес Дамиано. - Коли вы изволите отказаться… от меня… на то ваша воля, не мне навязывать вам себя, раз вы предпочли земным голосам церковные хоралы и ангельские песни. И любви земной - любовь к Господу, но… - он с трудом сдержался, чтобы вновь не уронить слезинку, - я прошу вас. Вы все равно сделали свой выбор. Тем не менее… - Дамиано слабо обмахнулся веером, будто это бы помогло справиться с обморочным состоянием, - останьтесь моим… нашим гостем до завтрашнего дня. Я прошу вас.
Юноша смотрел на него во все глаза, стараясь запомнить его черты лица, то, как он выражает эмоции, как нервничает, как улыбнется… возможно… как смотрит на него теперь… и как посмотрит потом… как будет смотреть, когда он, решившись на авантюру… да, он оттолкнет его… но можно же хотя бы попытаться?
- Не откажите мне в этой просьбе. - Дамиано на ногах, которые казались ему сейчас деревянными, сократил расстояние между ними до минимума и порывисто взял несостоявшегося жениха своей покойной сестры за руку, впрочем, тут же выпустил, почти с ужасом взглянув на него и отвернувшись. Прикосновение его словно обожгло. И так хотелось снова... нет, не просто коснуться руки, а слиться воедино с ним в теплой ночной тишине спальни. - О, нет, простите меня… я… нет… Но все же… - умоляюще продолжил он, - останьтесь. Иначе… я боюсь… вы будете повинны в непоправимом. - Прямой взгляд глаза в глаза.
В эти мгновения Дамиано сам не понимал, что творит. Им овладело какое-то безумие. Наваждение. И лишь чудом не бросился он этому мужчине на шею, чтобы запечатлеть на устах его поцелуй.
- Синьор Фарнезе… Элиа… я вам клянусь… если вы не останетесь, я убью себя. И только вы будете в этом повинны.
Это он уже взял кое-как себя в руки. Но фраза - женская хитрость, как могло показаться, была истинным озвученным творившемся у несчастного юноши внутри.
- Вам приготовят комнату. - Уже непререкаемым тоном дополнил сказанное, явно ошеломившее гостя, Эриццо-младший, удаляясь, обмахиваясь веером, ничуть не сомневаясь, что он теперь останется. А значит…
«Даже если ты уедешь… клянусь… я тебя найду… да… Мариетта права… на исповедь буду ходить… я… да я сам вслед за тобой готов уйти в монастырь, только бы быть подле тебя!»
- Синьор Фарнезе останется у нас до завтра… - сообщил он одному из слуг, - приготовьте ему комнату… - и, чуть погодя, добавил, - рядом с моими покоями.

+2

9

Ни минуты более, ни единого мгновения не оставаться здесь. Да и идти-то не стоило, к чему были слова эти? Она бы и от отца своего все узнала после. Да только будь ты честным перед самим собой, Элиа – ты сам хотел говорить с ней, видеть ее. Вот же, смотри, и терзайся несбыточным.
- Вы… вы плачете? – прошептал изумленный Фарнезе, не сразу и понимая даже, о чем говорит Антония. Слезинка эта всех сокровищ мира стоила, и так захотелось утешить синьорину, осушить губами ее слезы. Но он не смел. И то правда – чего бы ей не плакать? Каково девушке столь юной и прекрасной слышать отказ? Вот, вот о чем не подумал Элиа, когда откровения изливал на нее с такой прямотой безжалостной.
- Не просите, синьорина Эриццо, я не могу… Прошу вас, позвольте мне уехать сейчас, - нет, не сможет Фарнезе провести вечер, а уж тем более – ночь в этом доме, под одной крышей с ней. Да и она – разве не неприятно теперь ей его общество, для чего же остаться просит? Уж не поиздеваться ли над ним задумала – от обиды нанесенной? Но нет, нет же – такой взгляд не может так изощренно лгать. С такой красоты неземной и чистоты лики ангельские писать пристало, а не подозревать в гнусностях. И как же старался сейчас Элиа смятения своего не выдать – ни голосом, ни жестом неуловимым. Да только куда там ему со своими намерениями благими и помыслами светлыми?
Что же это – как она непозволительно близко, и вот – рука в руке, и лучше бы счесть миражом прикосновение это, если б не жгло так, если б не густой туман - невесть откуда, что на сад опустился, окутывая. Ничего не разглядеть стало, только лихорадочный блеск глаз напротив.
- Как можете вы говорить подобное? Как даже мысли можете допускать столь греховные? – Фарнезе с удивлением заметил, что туман, взор застилавший, рассеялся. Может ли быть, чтобы эти губы нежные произнесли ту клятву, что эхом назойливым звенела теперь в сознании его? – Неужели вас настолько расстроил отказ мой, Антония? – Элиа опустил взгляд. – Вы видите меня впервые и более не увидите никогда. Только прошу вас – не проклинайте меня за выбор мой. Если такова ваша воля – я останусь. Пусть это будет плата за обиду, что я нанес вам.
Не испытание уже, но пытка. Она ушла, а Элиа так и остался стоять у фонтана, словно к земле прирос. Глупо, ох как глупо! И для чего теперь-то слово данное держать? Ради того лишь, чтобы Антония свою клятву ужасную не исполнила? Но разве решится она? Нет, не поверил ей Винсенте, ни на мгновение не поверил, хотя в глаза смотрел. Бесов там видел – не ее. Не верил. Но тень сомнения прокралась в душу, так лучше уж перетерпеть, чем после всю жизнь каяться в том, что мог предотвратить, да не захотел.

Элиа Фарнезе эту жизнь прекрасно помнил, он был одним из них – из веселящихся, блистательных, богатых и облеченных властью. Он легко влился в толпу гостей, с кем-то беседовал и улыбался, с кем-то танцевал – кто бы мог подумать, что сын сенатора Фарнезе решил оставить свет? Однако, должно быть, весть эта уже разнеслась по салону. Взгляды на себе Элиа ловил заинтересованные, сочувственные порой, удивленные. И эти изысканные вопросы-намеки веселили его, и он с тем же изяществом сплетал тончайшее кружево фраз, лжи, полуправды, не говоря ни да, ни нет. Но другого, настоящего Элиа Фарнезе, тяготила эта необходимость быть на виду, он слишком устал. Слишком.
Наконец, едва лишь позволили приличия, он как можно более незаметно ускользнул, попросил проводить в отведенные для него покои. И там упал на постель, раскинув руки и прикрыв глаза.
- Только до утра, уже недолго, - прошептал он. – Последняя дань этому миру. Я справлюсь, конечно, - Элиа улыбнулся, стал думать о приятном – о цели, которая теперь так близка, о жизни своей праведной, где каждый день похож на предыдущий. О прекрасной Антонии, которая, несомненно, будет счастлива, а он станет молиться за нее.

+1

10

Дамиано тщетно пытался скоротать вечер в беседах с подругами и гостями. То и дело на глаза попадался Фарнезе, а видеть его… было столь же больно, как и не видеть. Посему, не дожидаясь окончания бала, он пожаловался на головную боль, удаляясь в свои покои, вскоре призвав своих подруг, чтобы помогли ему принять менее торжественный вид, в котором он планировал заявиться в покои дорогого гостя. Время тянулось, меж тем, совершенно беспощадно, даже не думая ускорять свой ход. Это было пыткой, мучением. Помолиться бы… но кому? Господу о том, чтобы соблаговолил свершиться греху? Да и не верил он в него. Как и в Дьявола, не считая, что именно он повинен в той греховной страсти, что обуяла его теперь.
«Единого взгляда хватило, чтобы лишиться рассудка… и я на все готов, чтобы…»
Дамиано не знал, понятия не имел, что предпринять, чтобы завоевать этого мужчину. Ведь даже если он ответит ему желанием, на одну всего лишь ночь, то потом все равно умчится прочь, грех их в монастырь замаливать, а после и видеть его не пожелает… Так что же делать? Признаться. И пусть сам вершит их судьбу, хоть и будет решение горьким отказом. В этом не было ни малейших сомнений. Человек, выбравший для себя пусть благочестивый никогда, даже на мгновение не забудет о своем предназначении. Даже будь пред ним светлая Антония. А коли узнает, что вовсе не девушка перед ним…
Эриццо младший стоял в коридоре напротив двери в покои Фарнезе, прислонившись к стене, облаченный в домашнее легкое одеяние, по-прежнему в качестве Антонии, понимая, что не решится предстать в истинном облике перед тем, в кого он так безнадежно был влюблен.
«Вы видите меня впервые и более не увидите никогда…» - вспоминал он слова его. Но был с ними не согласен. Ах, если бы Фарнезе знал, что этот юноша, что изображал собственную покойную сестру, планировал преследовать его до тех пор, пока не погибнет от сжигающей его любви. Но пока…
Он набрался смелости, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату, обрадовавшись, что Элиа дверь все-таки не запер. Видимо, сказывались уже кое-какие приобретенные монастырские привычки. Или просто забыл, погруженный в раздумья о том, как бы поскорее покинуть палаццо гостеприимного дожа.
- Я знаю, что мне не следует быть здесь. Но мне нужно поговорить с вами.
Дамиано встал около двери, притворив ее за собой, даже не думая сходить с места. Нет, ему отчаянно хотелось подойти и лечь рядом, прижаться к его телу, обнимать его… Он так желал его, что даже не думал о страстной ночи любви. Платоническое полностью застило плотское. Столь велико было отчаяние его.
- Выслушайте меня. И не прогоняйте, пока не договорю. Единственная моя просьба. Я скажу… и уйду. Ничего более.
И вот уже голос дрожал даже сейчас, когда он попросил о столь малом. Но и это было бесконечно много в его непростой ситуации.
- Да… я вижу вас впервые, как вы изволили заметить. Но одного лишь взгляда мне хватило, чтоб полюбить. Я знаю, понапрасну бьется сердце в пылу греховной жаркой страсти. И только вы причина души моей смятенья, ведь вы один во грех ввергаете мой разум. И в сердце заронили семя, что, всходы дав, любить велело вас. Вас Бог простит ваш, но не я. За то, что жаркой пеленой мне застили глаза. Не вижу боле никого, лишь вас. Элиа, сжальтесь, умоляю. Забудьте хоть на миг служенье Господу, чтобы утешить мой больной рассудок и усладить мой взор. Учтите... Ваш отказ лишь в больший грех способен ввергнуть нас обоих. Зачем в наш дом явились вы, чтоб дни мои несчастьем вечным озарить... И ночь, не день без вас опустится на землю, покуда буду знать, что не со мной, но поодаль, среди ученых книг и слова божьего, проводите часы... В то время как мои часы так скоротечны... Стараньем вашим вы сокращаете тот срок лишь, что мне отпущен. А коль не жаль вам, то проявите к ближнему любовь, вверяю вам свою судьбу и жизнь за лишь одно мгновенье, что может стать усладой иль ядом на губах. – Он подходил явно к главному… и дыхание на миг окончательно изменило ему. Так, что все, доселе произнесенное на одном дыхании, им же оборвалось. Пауза в несколько мгновений ему вечностью целой показалась. Тем не менее, взяв себя в руки, он продолжил, так и не сходя со своего места, теперь уж не пытаясь даже смотреть на мужчину, чтобы более не увидеть, как изменится выражение его лица, как он откажет еще даже не словами, но взглядом. - Я поцелуя вашего желаю. Осмельтесь иль позвольте умереть. Осмельтесь, чтоб было лишь одно воспоминанье о столь малом - что удалось к источнику припасть, что жизнь мою забрал и мне ее вернул.
И замер в ожидании чуда или знака близкой смерти. Как никогда он был уверен, что обречен он умереть, коль не получит то, о чем мечтает.

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-02-18 10:50:40)

+2

11

Уснуть бы, чтобы ночь скорее прошла, а едва рассветет – уехать. Домой Фарнезе решил не заезжать, чтобы хоть от прощаний с матерью и Гвидо избавить себя. Тяжело видеть их слезы. Встречи с отцом Элиа уже не пытался избежать, словно сломалось в нем что-то после вечера сегодняшнего. Нет больше сына сенатора Фарнезе, есть брат Элиа. И ему грех обиды в сердце держать, на кого бы то ни было. А сейчас, прежде чем уснуть, он решил написать отцу письмо о решении дожа. Не затем ли и прибыл сюда? Оскорбить самую чудесную девушку, - подсказал внутренний голос. Элиа вздохнул, поднялся с постели, и только успел камзол скинуть, как раздался стук в дверь – неуверенный вроде бы, но отнюдь не робкий. Кто бы это мог быть? Прислуга? Фарнезе шагнул к двери, но та уже отворилась, впуская прекрасное видение.
- Вы? Синьорина Антония… - Элиа потянулся за камзолом, ощущая себя вдруг не то что обнаженным перед нею, а и вовсе с заживо содранной кожей. Неуютно, опасно. То в жар, то в холод бросало, но так и не оделся, сжимая воротник камзола в подрагивающей руке.
- Хорошо, я выслушаю вас, - в конце концов это и долг его тоже, не так ли? Только бы никто не услышал, ведь не подобает юной девушке находиться в покоях мужчины. Даже если он без пяти минут монах.
С первых же слов ее сердце Винсенте замерло, как там, у фонтана, и после сорвалось на бешеный галоп, грозя то ли клетку ребер выломать, то ли разорваться. Хотелось уши заткнуть, а еще лучше – исчезнуть, провалиться сквозь землю. Или – не верить, проснуться немедленно, сбросить с себя этот морок невыносимый. Если б только это было сном!
Элиа не был девственником, познал и девушек, и юношей, но никому не удалось тронуть его душу, разжечь в нем пламя любви. И не понимал, о чем говорила ему Антония. Как же это возможно – вот так, с первого краткого взгляда? Разве же бывает так? Должно быть, это все нелепая шутка. Однако одного взгляда достаточно было, чтобы понять – синьорина Эриццо верит в то, о чем говорит, даже если сама обманывается. И поздно теперь корить себя за то, что не уехал сразу же после разговора с отцом ее.
- Не пристало вам говорить такое, а мне – слушать. И как вы осмелились винить меня в безрассудстве вашем? - Фарнезе очень старался, чтобы голос не подвел, не выдал ни смятения, ни гнева его праведного. Мог ли ожидать он от юной девушки речей подобных?  – Но вы просили – и я не смог отказать вам в просьбе и выслушал вас. Вы жестоки, синьорина Антония. Забудьте, прошу вас, все то, что сказали мне, не хочу, чтобы после вы сожалели. И я забуду, - нет, не забудет, однако ей не нужно знать об этом.  – Не заставляйте и меня сожалеть о том, что остался в вашем доме, покорившись желанию вашему.
Элиа, Элиа… Ведь сложись иначе, то мог бы до самой старости слышать этот голос, зовущий его по имени. Нежно, ласково. Мог бы говорить с ней, видеть рядом, растить детей. Но он сам распорядился судьбой своей и ничуть не сожалел. Вот он – подарок на прощание, искушение в вере его и твердости решения. Фарнезе на миг прикрыл глаза. Все так, и иного не будет.
- Вы просите невозможного, - Элиа покачал головой, поднял на Антонию взгляд. – Мне очень жаль, что я стал причиной вашей боли, но это пройдет, уверяю вас. Поцелуй сделает вам еще больнее – зачем же напрасно терзать себя? Оставьте меня, прошу вас, - теперь он смотрел на девушку с отчаянной мольбой. Казалось, еще мгновение – и он закричит на нее, вытолкает за дверь. Как смеет она вновь угрожать ему смертью своей?
- Никто, никто не вправе перекладывать на другого свою вину, - Элиа вдруг от этой отчаянной безысходности разозлился. – Что же дальше? – он подошел ближе. – После поцелуя вы скажете, что умрете, если я не возьму вас в свою постель? – он обвил рукой тонкую талию Антонии, грубым рывком привлек к себе, и прильнул к ее теплым, восхитительно нежным губам долгим, обжигающим поцелуем.
И так же резко оттолкнул, хотя каких нечеловеческих усилий ему это стоило – только Богу известно.
- Уходите же теперь! Я помолюсь за вас, - добавил тихо, отвернулся. Ни о каком сне не вспоминал более, с тоской думая о долгих мучительных часах, оставшихся до рассвета.

+2

12

- Так можете не слушать, этого я от вас не прошу. – Тихо отозвался Дамиано, опуская взгляд. Сердце болело и готово было выскочить из груди. Да толку? Завтрашний монах бы наступил на него, не заметил. Что ему сущее, когда мысли в вечность обращены? – Я никогда не забуду. Вас. И от слов своих не отрекусь. Можете не считать себя причастным к моим чувствам, пусть так.
Голос звучал глухо как на похоронах. Но иного он в себе пробудить не мог.
Что осталось от веселого юноши? А ничего. Одна оболочка. Да и та со временем истлеет, кости обнажая. Ничто не вечно. А этот… черт бы побрал его святость и его решение, твердое как сталь.
Вот он сказал все это, но знал, что лучше ему самому от этого не будет. И в Фарнезе он не пробудит словами своими ничего, что могло бы дать хоть малейшую надежду на счастье. На их счастье. Пусть недолгим бы оно было. Но не представлял себе Эриццо, как можно жить дальше, не видя пред собой лица этого человека. И казалось, что готов на все, лишь бы иметь возможность каждый день прикасаться к нему, смотреть на него, слышать его голос. Да… голос… который говорил вещи ужасные, но правдивые.
- Может, я действительно невозможного прошу. – Он так и не осмелился посмотреть на того, кто будил в нем невиданную прежде страсть, чистую и бесконечную. – Но вам никогда не понять моих мотивов. И чего стоили мне эти слова. – Также тихо продолжил он, словно старательно убивал любые эмоции в собственном голосе, в себе самом, что так резко контрастировало теперь с тоном Фарнезе.
Дамиано видел, как он приближается, но сам с места уже двинуться не смел, поднимая взгляд на него, с отчаянием глядя, как на неизбежное. И только собрался ответить, что уйдет, получив свое, как от объятий его забыл, как дышать, задрожал, будто в лихорадке, успев поцеловать в ответ… ничтожно мало и так много. Но он оттолкнул его. Что ж, он заслужил это… Прав Элиа – это его вина, целиком и полностью. Любой другой растоптал бы навязываемые чувства, если бы не желал их разделить. А Дамиано прежде никому не вешался на шею. Он был достаточно хорош собой. И это его добивались, а не он прикладывал какие-то усилия, чтобы кого бы то ни было завоевать. Да ему и все равно по сути было. Он ни к кому не чувствовал ни приязни, ни неприязни. А теперь испытал жгучее болезненное чувство, что обожгло все его существо. Любовь.
Но показалось ли ему или нет… будто Фарнезе не было так уж неприятно целовать его. Прикасаться к нему. Видеть его… Возможно, юноша лишь сам напридумывал себе подобное, чтобы скрасить свою первую и последнюю, как он верил, любовь, завершившуюся полным крахом всех его надежд. Но если нет? Если и правда он не настолько безразличен ему? Что ж… тогда этот святой – лицемер, который бежит от своих чувств под сень храма.
Вечность, казалось, прошла, прежде чем Дамиано смог говорить вновь.
- Разумеется. – Еще тише, чем прежде, ответил он. – Я уйду, как и было обещано. А вы, быть может, всё ж найдете смелость подумать на досуге, является ли ложь себе грехом… Живите счастливо и безмятежно. Вы, кто любви не знает. Бежите вы… что ж. Бегите. Однако не ропщите на меня иль на судьбу, что, несмотря на все усердие молитвы, вы в каждом лике видеть сможете лишь мой. И ночь, что призвана дарить отдохновение от забот мирских, лишь шепот в тишине в видениях подарит. Элиа… так буду я во сне шептать. Оплакивать всю тщетность ваших грез. Прощайте. И простите. За то, что не смогу из сердца вырвать вас. Оно без вас погибнет.
Он говорил тихо, но знал, что тот, к кому его слова обращены, прекрасно слышит каждое слово. Но, договорив, ушел, затворив за собой дверь, удаляясь к себе, не пытаясь сдерживать слезы, что душили его. Теперь он понимал, что чувствуют те, кто полюбил на век, но потерял на век же свою любовь.
В комнате своей он избавился от всех этих тряпок, которые ему больше не носить. Сестра его мертва. Мертва дважды. И повезло ей, что не дожила до этого дня, когда разбились бы ее надежды. Дамиано долго грустил, сидя на постели, а потом оделся и, пока еще не рассвело, сбежал из дома, оставив отцу короткую записку, в которой говорил, что вернется, обязательно, но через какое-то время.

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-02-18 15:15:49)

+2

13

Отец, синьор Эриццо шлет вам заверения в своем почтении и дружбе, однако от возможности брака Гвидо с его дочерью дож отказался. Думаю, вы согласитесь, что это решение разумное. Меня же принял он даже с большим пониманием, нежели родной отец. Я не упрекаю вас, это было бы недостойно ни сына, ни священнослужителя. Так же не стану перекладывать на ваши плечи тяжесть вины за решение ваше прислать меня в дом дожа. Мое присутствие здесь повлекло за собой неожиданные и тяжелые последствия, впрочем, касаются они лишь меня и синьорины Антонии. Пожалуй, мне стоило бы поблагодарить вас за испытание, которое вы назначили мне, ведь оно помогло мне лишь еще более укрепиться в решении своем.
Фарнезе запечатал письмо, устало прикрыл глаза, погружаясь в задумчивость. Тишина, нарушаемая шипением и потрескиванием свечей, казалась ему беспокойной, удушающей. Словно воздуха не хватало ему, и уж было решил выйти прогуляться в саду, но возможность встречи с Антонией остановила его. Не находил в себе Элиа ни сил, ни смелости вновь столкнуться с нею, взгляд ее выдержать – после того, что произошло между ними. Да и было ли? Быть может заснул, привиделось, заморочило. Не могла же девушка из достойной семьи такие речи говорить ему? И старательно уверял себя Элиа в том, что не было признаний жарких, не было сладости нежных губ. Дьявольские происки – вот что это. Поднялся, свечи задул, в постель забрался, пытаясь забыться сном. Но так и проворочался на раздражающих кожу, раскаленных простынях.

Элиа уехал на рассвете, ни с кем не прощаясь. Письмо, что домой написал ночью бессонной – со слугой передал. Скорее бы добраться, укрыться под сенью стен монастырских, покой обрести. А пока все слова ее прощальные в голове звучали – пронзительно, страшно, и – чарующе, как те песнопения, что в далеком детстве завораживали.  И виделось теперь Фарнезе приключение сие не испытанием даже, а – вратами к истинной чистоте и святости. И что с того, что губы ее обожгли пламенем, доселе неведомым, да плоть слабая отозвалась на этот призыв? Теплая влажность поцелуя словно навек в его губы впечаталась, клеймом – ни стереть, ничем не вытравить. Проклятием слова Антонии грозили обернуться, да только неужто не найдет Элиа покоя, неужто видения терзать станут, изводить, и вместо святого чистого лика Девы Марии обречен будет видеть глаза синьорины Эриццо, горящие страстью неправедной?

- Я всего лишь был честен, отец Анжело, - Элиа рассеянно касался пальцами ухоженных кустов в монастырском саду, глядя не на собеседника своего, а под ноги. Если бы можно было с такой же легкостью отбросить мысли невеселые, с каковой по приезду одежду мирскую с себя сбросил. – Моя ли вина в том, что девушка имела неосторожность воспылать чувствами ко мне? – и вот теперь поднял полный отчаяния взгляд. Словно ждал, что сейчас мудрый отец Анжело одним словом своим ответ на все вопросы даст, прольет бальзам на душу Винсенте.  – Ответственен ли я за это? Ведь никакого повода не давал, и дать не мог!
- Загляни в душу свою, сын мой, - теплая ладонь легла на его плечо. – Если все так, как говоришь ты – а я не сомневаюсь в честности твоей, - то тебе незачем терзаться виною.  Господь никогда не дает человеку более испытаний, чем он может перенести. И он не допустит, чтобы девушка тяжкий грех совершила. А ты молись за нее. И перед собой будь открыт, как перед Богом.

А вы, быть может, всё ж найдете смелость подумать на досуге, является ли ложь себе грехом…
Да разве лгал он себе? Ответных чувств желала от него Антония, но Элиа не мог взаимностью ответить. И в этом ложь? Он был восхищен и околдован, не устоял перед сокрушительной силой красоты ее. Но любовь ли это, или хотя бы зарождение ее? Как мог знать Элиа, который никогда любви не знал? Да, лишь ее одну способен был бы полюбить, если бы не связан был иным обетом. О нет, ошибалась Антония, полагая ложь в словах и помыслах его.
Но что, что же мучило Фарнезе – нечто неуловимое, дымкой рассветной тающее под первыми лучами солнца? Прекрасна была Антония, так нежна и трогательна, что даже его сердце, недоступное подобным чувствам, дрогнуло, затрепетало. Однако что-то такое было в ней – манящее, непристойное. Что-то, чего не смог Элиа разгадать и постичь.  Эта мысль изводила, вторгалась в сознание с безжалостностью палача, и спасения искал Элиа в молитвах усердных, пламенных. И однажды утром проснулся свободным. Словно руки ледяные, что сердце сжимали, - истаяли, прахом обратились, и пал тогда на колени, вознося благодарность Господу за освобождение.

Отредактировано Андреа Фольи (2015-02-19 10:07:32)

+1

14

Дамиано скитался по городам и весям с добрый месяц. Все, можно сказать, перепробовал, кроме одного – ни одного бурного романа не завязал, ни с одной девушкой или юношей постели не разделил, потому что не мог себе представить кого-то, кроме… да… святого человека подле себя. Злая судьба, жестокая. Влюбиться без памяти в монаха. И пить пытался беспробудно, и дуэли устраивал за просто так по любому поводу. Даже пару раз проиграл, а потом отлеживался с ранами. Но, что ни делал, ничего ровным счетом с его влюбленностью не происходило. Отцу, правда, исправно писал, чтобы тот не волновался. Вот мол, жив, здоров. И без подробностей. В отчий дом так и не удосужился заехать – знал, что отец его снова так просто не отпустит, не позволит единственному отпрыску своему так бездумно время тратить. А уж признаться родителю в чувствах своих – означало сперва навлечь на себя его гнев, а потом видеть, как расстроен отец, как переживает из-за нелепой привязанности сына, которая изводит его, подтачивая, словно вода камень.
За месяц он почти превратился в собственную бледную тень – совсем измучило да иссушило его чувство, сердце на куски разрезая. Ни дня не прошло, чтобы он не думал о встрече судьбоносной для него. Каждый день вспоминал он, как прижал его к себе Элиа, даровав единственный поцелуй, который ни с каким другим за всю его жизнь не сравнился бы. И не сравниться. В этом он был уверен. И никакие новые пейзажи, города и люди не могли стереть из его головы светлый образ. А вот он, боли его причина, как младший Эриццо был уверен, наверняка о нем уж позабыл. Стер любые воспоминания, хоть и хотел юноша, чтобы в каждом лице его лицо он видел, взгляд поднимая. Даже в ликах святых. Но нет. Пустое. Забыл. Из головы выкинул и образ, и признание, и ночь ту, что на век его опалила, лишив спокойствия и сна.
Последние несколько дней он проводил в компании бродячих актеров, с которыми познакомился в одной таверне. Сам даже в нескольких их представлениях участвовал, отвлечься пытаясь от мыслей, которые изводили его и ни на миг не отпускали. Так добрался он с ними до очередного городка, дали представление очередного из жития святых, а на следующий день его товарищи по блужданиям решили в храм отправиться. В отличие от него в вопросах веры они были более трепетными. Делать нечего, решил и Дамиано с ними отправится. Чем черт не шутит? Может церковные песнопения какое-никакое успокоение его истерзанному сердцу да душе принесут? Вот и присел с артистами на скамью, вздыхая, даже внимания не обращая на то, что вокруг происходит, как служба идет, все в пол смотрел. И вот в середине богослужения взор поднял, решив то ли на убранство дома Господня посмотреть, то ли из праздного любопытства оглядеться, кто в этот час проповеди пришел послушать, как они. И замер… среди монахом его увидев, Элиа. И вылететь из храма стремглав хотел, да неудобно – и служба идет, и с краю один из его товарищей новых сидит, тревожить нехорошо, вон как слушает, внимает, восхищается. Сперва Дамиано пытался не смотреть на него, но не смог. Впился взглядом и уж не отпускал, чувствуя, как любовь его едва ли ни с большей силой разгорелась, а поцелуй, единожды дарованный, застыл вновь на губах. Видел он, как спокоен возлюбленный его. Значит, не обманывало ни сердце, ни разум. Забыл. Отрекся от мира. Покинуло его волнение, явно в ту ночь охватившее. Да и… не Антония он больше, а сам. Ну увидит… сходство, может, отметит… да и только. Взглядом скользнет по нему, но ничего более не будет. Никогда не будет. И боль вновь охватила его, едва ли ни до слез, почти к глазам подступившим. Не будет ему покоя в этой жизни. Знать, что он, Элиа, живет, не зная, не помня его.
«Сегодня же ночью, пока спит светило небесное, совершу я грех, в котором ты, Элиа, не повинен. Только я сам. Прости, что полюбил тебя. Посмел. И в грех едва не вверг тебя, святую душу… Даруй, Господь, мне ночь безлунную, глухую, чтоб не узнал он никогда мое паденье, не услышал вздоха и последних слов, что будут лишь о нем…»

+1

15

Гвидо, я до конца дней своих буду благодарен тебе. Однажды ты поймешь. Я знаю – ты достойный сын своих родителей, и они возлагают на тебя большие надежды. Постарайся оправдать их. И прости меня за то, что взвалил на тебя эту ответственность. Ты справишься, знаю. Господь каждому дает по силам его.
Элиа давно уж перестал думать о том, что было бы, если б не одарил Господь родителей вторым сыном. О том, что тогда он сам был бы уже женат на Антонии, занял бы место на государственной службе – которое подобало ему по праву рождения и образованию. А дальше – дальше все известно. Впрочем, не известно ли и теперь? Уж куда более предсказуемо, нежели за стенами монастыря.
Здесь же тихо и размеренно текла жизнь. Каждое утро Элиа возносил благодарения Господу за этот светлый покой в душе его, очистившейся от смятений и сомнений. Сном считать привык ту безумную встречу с Антонией, и вспоминал если о ней - то с теплом, благодарностью за то, что была. За то, что истинный путь его неизменным остался, что выдержал все, и теперь, спустя столь краткий срок своего пребывания в монастыре, не только среди братьев снискал репутацию едва ли не святого, но и в округе слухи поползли. Проповеди его, редкие пока, однако собирали толпу, его превозносили до небес, но вся эта суетность словно не касалась его. Ничто не могло потревожить его разум, и душа пребывала в покое. Элиа веровал, что девушка, чьи признания в любви обожгли его, жива и в здравии. Отчего-то уверен он был в том, что если бы недоброе случилось - не весть, так чутье его подсказало бы. И не забывал поминать ее в молитвах своих. Самому же ему не нужно было ничего более, только уют кельи своей, службы, да беседы с братьями и отцом Анжело. Элиа никогда не был так счастлив и умиротворен прежде. И каждый новый день уверял его в верности избранного пути.

Конечно, этому храму недоставало роскоши Сан-Марко, но разве можно сравнивать? Этот дом господень был чист, светел, и стоило лишь закрыть глаза и вслушаться в ангельское пение, можно было вновь окунуться в мир детства, стать ближе к богу – как виделось Винсенте. Он сладостью проникал в душу, наполняя ее благостью, изгоняя мысли неправедные.
И вот... снова...
Элиа зажмурился до боли, до разноцветья болезненного за пеленой прикрытых век. В каждом лике вы будете видеть меня... Разве возможно это, особенно теперь, когда избавился он от наваждения? И здесь - в этом святом месте, во время службы? Неужто дьявол вновь вознамерился искушать его? Что ж, Элиа готов был. И смело открыл глаза, ожидая, что морок рассеется. И едва не застонал – незнакомый юноша, неправдоподобно, мистически схожий ликом с Антонией, все еще был здесь. Смотрел на него. Смотрел так, словно знал что-то, знал его самого, пытался теперь заглянуть и в душу – испытующе, настойчиво. Что же было делать теперь? Бежать немедленно Элиа не мог, и взгляда отвести от соблазна - тоже. Боялся, что стоит лишь отвернуться, как призрак исчезнет. А его так не хотелось отпускать - точно так же, как не хотелось никогда более видеть, даже в мутных снах.
И оказалось вдруг, что тщетны были все молитвы, весь самообман этот, в котором топил себя брат Элиа. Он не забыл. Ни слов ее жарких, ни поцелуя, что сам же и подарил. Воспоминания шквалом обрушились на него, тяжким грузом легли на плечи. Невозможные, грешные чувства вновь завладели им. И снова глаза закрыл, истово молясь, чтобы отпустило его видение, чтобы проискам дьявола не поддаться. Сатана имеет над нами столько власти, сколько мы ему даем. Так вот не дать, выстоять. Это не она, всего лишь незнакомец, столь похожий на нее. Юноша.
- Элиа, сын мой, - донеслось до него словно издалека. Резко обернулся, испугавшись того, что
отец Анжело мог мысли его прочесть с той же легкостью, с какой читал в открытой книге.
- Что с тобой? Ты нездоров?
- Нет-нет, - заверил поспешно, не смея в глаза взглянуть, обмануть это теплое участие. – Все хорошо, сейчас иду, отец мой.
Отстав немного, Элиа поравнялся с незнакомым юношей, который так похож был - вне сомнения - на нее. На ту единственную, что смогла тронуть его душу, и так глубоко ранить ее. Сколько бы ни ругал себя за этот поступок опрометчивый, а не мог уйти, не выяснив.
- Кто вы? – спросил тихо. – Откуда приехали? – а в глаза заглянуть так и не смог. И сердцебиение сумасшедшее унять не вышло. Бездумно четки в пальцах перебирал, до боли сжимая. Только бы ответил что-нибудь! Такое, что могло бы прогнать наваждение.
- Впрочем, не нужно! – даже головой мотнул, будто призывая того молчать. Опомнился, стремительно зашагал прочь, не заметив, что обронил четки, выпавшие из ослабевших вдруг пальцев.

Отредактировано Андреа Фольи (2015-02-24 09:09:30)

+1

16

So che posso sognare, so che non ti avrò mai, ma so anche che non potrò mai smettere d'amarti!

И вот, закончилось. Прихожане со скамеек подниматься начали, расходиться, а Эриццо будто бы ноги не держали. С трудом нашел в себе силы встать, подняться, однако не знал, что делать дальше. Хотел сбежать. И хотел остаться, хотя и знал, что бесполезно это, ни к чему. Что толку, если даже словом обмолвится с ним? Так, разрываемый противоречиями, стоял в проходе, а позади товарищи его о чем-то болтали весело, да только ни слова он не слышал, по-прежнему смотрел на предмет страсти своей, от которой места себе не находил. На предмет любви своей, что иссушила его, все силы его отнимала, жизнь из бренного тела высасывая полностью. Ведь понимал, что безнадежно. Но жить, в памяти лишь то объятие да поцелуй лелеять, было едва ли ни больнее, чем забыть о той единственной встрече. Да и… ведь обманом были получены объятия да поцелуй. Целовал Элиа не его, а Антонию. И что теперь, коли подойдет? Признаться? Жестоко… потому что причинит боль объекту своих чувств. И себе же сделает больнее, ведь лишь отвращение и негодование во взгляде увидит. Да, святой Элиа простит его. Со временем… но более… более он никогда не сможет видеть его. Даже если каждый день станет приходить в храм, никогда не сможет даже в лицо его заглянуть. И пока раздумывал он, словно во сне пребывая, тот сам подошел к нему. Вопрос его прозвучал глухо, словно в тоще воды, так что юноша едва успел ото сна воспрянуть, силился ответить, но так и не решил, что именно сможет сказать. Мысли лихорадочно скакали в голове, но правду выдавить он так из себя и не смог. И, как оказалось и не нужно. Не нужно. Дамиано только было рот открыл, чтобы ответить, но вот и взгляд опустил, потухший, впившись в четки взглядом, что еще недавно сжимала в руке его безответная любовь. И лишь когда он прочь зашагал, опустился на колени, силясь хотя бы в спину его смотреть, взгляда не отводя, но толку… вперился взглядом, а один черт ничего из-за слез, застивших его глаза, не видел. Поднял четки, сжав их пальцами, беззвучным шепотом губы его имя повторяли, а после и обещание вспомнил свое, данное себе во время богослужения. Попробовал встать, но силы его покинули. Тьма окутала его, мягко приласкала, будто ответом на мольбы его. И даже не почувствовал, как подхватили его руки его товарищей, с пола поднимая, с которым он успел головой встретиться. Ничего не чувствовал, иссушила страсть его силы, подточила, словно вода камень.
- Дамиано… ну что же ты… - услышал он шепот, одного из артистов, Франческо, медленно, как во сне голову поднял, сел на задней лавке, куда его товарищи и положили.
- Я… да ничего… благодать на меня снизошла, ничего страшного. – Слабо улыбнулся, обнаружил в руке четки… и как сильно было искушение себе их оставить, чтобы хоть что-то, принадлежащее возлюбленному сохранить помимо того поцелуя… или не принадлежащее, но то, что в руках его побывало, но и в такой малости не смог себя побаловать. Протянул их Франческо, вздохнув. – Отдай кому-нибудь. Скажи, что… брат Элиа их обронил. Пусть передадут… - тихо проговорил, спуская ноги на каменный пол. Посидел немного, голову обхватив, а потом и встал, пошатнувшись.

Всю неделю он провел в бреду и словно лихорадке, хотя ни один лекарь, которого приглашали, никаких видимых признаков какого бы то ни было заболевания у него найти не мог. Так неделю и промучился, изредка приходя в себя. Знал, знал прекрасно, что могло бы ему вернуть силы, но так и не смог попросить о необходимой ему встрече. Перетерпел. И вот, пока его друзья играли представление, оставив его отлеживаться, сам сбежал с постоялого двора. Хотя не сбежал, конечно. А пошел, не спеша, не полагаясь на собственные силы. Вновь, словно чтобы добить себя окончательно и укрепиться в собственном решении, на службу в храм явился. И сел подальше, чтобы не смутить в этот раз своим появлением. Бледен был, тени под глазами залегли. Но все равно красоты своей не утратил. Видимо, лишь смерть могла бы стереть с его лица прекрасные черты. И вот он… снова… желанный, любимый… который никогда не сможет принадлежать ему. Только Отцу Небесному. И ни тени сомнений или беспокойства на его лице. Забыл… и хорошо, что забыл. И вроде четки при нем. Спокоен его лик, безмятежен. И хорошо бы, чтобы не заметил. Негоже в таком виде показываться ему… но Дамиано не мог ничего поделать с собой. Вновь смотрел на него во все глаза, не видя и не слыша более ничего вокруг.

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-02-24 17:12:35)

+1

17

- Это всего лишь очередное испытание, - шептал Элиа, удаляясь в самый дальний уголок монастырского сада. И не смел вопрошать небеса – за что же ему снова мучения такие посланы? Опасался – не за безупречность ли его мыслей и служения? Достойно ли думать о себе такое, не возгордился ли? Да и кто он такой, чтобы отыскивать суть промысла божия? Кто он такой, чтобы о несправедливости думать? Без сил опустился на скамью, скрытый ото всех непомерно разросшимися кустами жасмина. Тишина обступила его со всех сторон, пропали все звуки, кроме собственного неровного сердцебиения. Стоило только глаза закрыть, как видение вновь возникало перед ним, словно выжженное навечно. И казалось Винсенте – протяни только руку, и дотронься до призрака, как он тут же девушкой обернется, очаровывать улыбкой и взглядом пламенным станет. Отчего же юноша тот так странно смотрел на него? Отчего растерялся, ответа на простой вопрос не дал прежде, чем Элиа сам отказался выслушать?
- Тебя что-то тревожит, сын мой?
Элиа вздрогнул, от неожиданности едва не подскочил. Глянул на отца Анжело растерянно, испуганно даже. Словно вместо него оживший призрак увидеть ожидал. И хотел было солгать, да устыдился малодушия своего.
- Помните, отец Анжело, я вам о девушке рассказывал? И вот сегодня… - Элиа старался быть кратким, не обременять святого отца сомнениями своими. – Сегодня во время службы я ощутил чей-то пристальный взгляд. Он жег меня, и я, каюсь в суетности и любопытстве, все же отыскал источник беспокойства. Среди прихожан сидел юноша, похожий на ту девушку как две капли воды. Впрочем, я давно не видел ее, и быть может столь разительное сходство – лишь плод моего воображения? – Элиа замолчал, задумался. А ведь правда – не принял ли он желаемое за действительное, увидев даже мимолетную похожесть на ту, которую все же не смог изгнать из сердца своего?
- Я даже подошел и спросил, откуда он явился, кто он. Но ответа не получил. Разве должны меня интересовать подобные вещи?
- Ты говорил, что та девушка из знатного рода, и что она любит тебя. Не допускаешь ли ты, что она ради встречи с тобой могла переодеться в мужскую одежду?
- Но как… - Элиа поднял на отца Анжело удивленный взгляд. – Вы полагаете, что женщина способна на подобное сумасбродство? То есть да, конечно… Я видел подобное. Однако к чему это? Видеть меня и без того возможно.
Этот краткий разговор окончательно лишил Винсенте сна и покоя. Проворочавшись всю ночь, к утру он принял решение – если еще раз увидит того юношу, то без ответов на свои вопросы уже не уйдет.

Однако в последующие дни видение не являлось, и Элиа вновь обрел покой. Решил, что обманулся, ошибся, а незнакомец покинул эти места. Однако, вскоре его хрупкий мир снова зашатался – на воскресной проповеди Элиа ощутил знакомый уже, пронзительный взгляд, от которого то в жар бросало, то било ознобом.
- Бегите от соблазнов своих! Не лгите себе, ибо поступая так, вы лжете и Господу нашему…
Голос отца Матео гремел под сводами храма, и Элиа вообразил, словно тот ему адресует слова эти. Словно знает его тайну и речью своей пламенной словно плетью его хлещет. Казалось – весь мир знает мысли его, все собравшиеся только на него и смотрят, на грешника Элиа. Но только один взгляд он чувствовал, и желал исчезнуть, сбежать.
Впервые с таким нетерпением Элиа ожидал окончания службы. Того юношу уже приметил, и сразу же к нему направился решительно. Поравнявшись с ним, в лицо посмотрел, не сумел скрыть своего удивления – тот выглядел как тяжелобольной.
- Напрасно я не позволил вам ответить в нашу прошлую встречу, - заговорил тихо, глядя прямо в глаза юноши. Теперь уж у него и сомнений не оставалось – эта похожесть – не иллюзия. – Однако сегодня я знаю ответ сам. Скажите, Антония, зачем вы преследуете меня? Вы ведь знаете, что это напрасно. И… что с вами? Вы нездоровы? Есть кому позаботиться о вас?

+1

18

Только Дамиано было поднялся, собирался уж пойти, понимая, что любое промедление способно переменить его решение о свершении самого страшного, пожалуй, греха. И вот вынужден был сесть на лавку обратно - силы будто покинули его разом. И причина была понятна: к нему направился Элиа. Сам. Более того, он не проходил мимо, а шел целенаправленно к нему. И, возможно, в этот момент Эриццо побледнел еще больше. Потому что после того любовь его еще и заговорила с ним. Сперва слова звучали глухо, будто монах взывал к тому, кто уже был наполовину в объятиях самой смерти. Впрочем, как посмотреть и как сказать. Возможно, что юноша, солгавший тогда ради отца, готов был уже отправиться куда-нибудь. И, вероятнее всего, в Ад. И не за распутства. А за свою любовь.
Выслушал его, покачал головой, которую опустил, собираясь с мыслями и с силами, коих в себе нашел.
- Вы даже не представляете, как вы заблуждаетесь… - он поднялся снова, на этот раз тверже, решив, что все силы, что у него есть, нужно потратить именно на это. - Давайте отойдем. Не беспокойтесь, я не буду больше ставить нелепые ультиматумы. Возможно, раз-два о чувствах все же обмолвлюсь, но, уверяю вас, трагизма не будет. Да вы после нашего разговора его и не услышите. Не сочтете возможным. На этот раз я обещаю вам, что после этого разговора более вы меня не увидите. Я вижу… что доставляю вам неприятные, смешанные эмоции, которые не к лицу служителю Господа.
Они вышли в небольшой сад. Кое-где можно было углядеть несколько прихожан, ведущих неспешную беседу со своими духовниками, исповедниками или просто друзьями. Дамиано был счастлив, что сил его хватило отойти достаточно далеко, в заросли густого кустарника. Юноша догадывался, что сад внутренний куда пышнее и наряднее. И порадовался в глубине души, что его возлюбленный до конца своих дней будет окружен красотой.
- Итак, Элиа, пора бы вам знать правду. Так и мне легче будет… ибо увижу не сострадание в ваших глазах, а ненависть, да и вам. Наконец, сможете избавиться от обещанных мной ликов и прочей бесовщины. Если я и могу сделать что-то по-настоящему хорошее, то только это признание, пожалуй. - Начал Дамиано, усевшись на каменную скамейку. - Вы были обручены с Антонией, когда она едва родилась. Вероятно, вы слышали, что наша матушка умерла, едва родила нас. Я сомневаюсь, что болезнь каким-то образом передалась Антонии и зрела в ней все те годы, но в детстве она умерла от той же болезни. Возможно, просто слабые легкие. Это была самая горькая потеря в моей жизни. - Дамиано посмотрел в глаза монаха очень внимательно. - И вот. Должны были явиться вы. И мой отец, понимая, что сенатор Фарнезе может выйти из себя, упросил меня пойти на обман. И сделать все, чтобы жених отказался от невесты. - Юноша устало провел руками по лицу, грустно улыбнулся. - Если бы он раньше знал, что вы отринули мирское… вам бы и ехать не пришлось… и мне бы не пришлось вас видеть. Ну что поделать… назовите это как хотите. Козни дьявола? Пожалуйста… Я действительно влюбился в вас с первого взгляда. И эту любовь унесу с собой в могилу. А по поводу самочувствия моего… не волнуйтесь. Тело мое вылечить можно, но не душу.
Дамиано сделал короткую паузу, отряхнул травинку с рукава.
- Вот и всё. Думаю, будет лучше, если вы просто уйдете. Я буду знать, что вы меня… ну, пусть не ненавидите, но осуждаете. А еще, что вы не проявили ко мне жалость, видя, как мои чувства подточили мои собственные силы. Прощайте, Элиа. Имени моего если не знаете, но и не узнаете никогда. Не нужно ему сходить с уст священнослужителя.
Сказал - и спрятал лицо в ладонях, чтобы не видеть, как он будет удаляться.
Да, может, самому храбрости и не хватит свести счеты с жизнью. Так всегда можно нарваться на дуэль. А он… теперь даже поддаваться не нужно. Да и за жизнь свою он не будет сражаться. Пусть холодный клинок противника раз и навсегда оборвет его страдания. Грех своего убийцы он возьмет на себя. Одним больше - уже не страшно.

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-02-25 11:30:21)

+1

19

- В чем же заблуждение мое?
Элиа сказал то, что хотел, и теперь бы уйти самое время, но он, словно непреодолимая сила влекла, последовал за юношей, пытаясь исподволь отыскать в нем что-то еще, что подтвердило бы догадку, высказанную отцом Анжело. И – не находил. Однако не отставал ни на шаг, волнуясь отчего-то, словно на пороге некой страшной и соблазнительной тайны находился. И опасно было познать ее, заглянуть по ту сторону. Кто знает, не повлечет ли это за собой желание узнать больше, переступить черту, за которой простая беседа священнослужителя с прихожанином перестанет быть таковой. Впрочем, чего же опасаться ему теперь?
- Если признание ваше принесет вам облегчение – с тем большей радостью и вниманием я выслушаю вас, - отозвался Элиа.  В самом деле – не его ли это долг, и пусть не таинство исповеди, а всего лишь беседа? Однако хотелось бы ему, чтобы речь была краткой – находиться рядом, видеть и слышать было все же мучительно, болезненно – почти как в тот вечер у фонтана в саду дожа.
Пожалуй, ожидал чего угодно, но то, что услышал, буквально подкосило его. Тяжело опустился на скамью рядом с… Да, с братом-близнецом его невесты, которая, оказывается, уже много лет пребывала в царствии небесном. Вот тут-то и понял Элиа, как далеко ему до истинного покоя, до блага всепонимания и всепрощения. Да только его ли дело - прощать?
- Так вот отчего сестры вашей не было видно… - произнес задумчиво, словно сам с собой говорил. Припоминать стал, какие-то обрывки из жизни прошлой отлавливая в сознании – мельчайшие детали, которые только теперь, в свете истины, обретали яркость и смысл. Дай бог, чтобы сенатор Фарнезе никогда не узнал об этом обмане.
- Бог простит вас и отца вашего за то, что вы совершили. Впрочем, вы уже расплачиваетесь за содеянное – разве нет? – Элиа с грустью посмотрел на юношу, внезапно, вспышкой имя его вспоминая. – Должно быть и я расплачиваюсь за это вместе с вами, разделяю грех лжи вашей – поддался ей, не устоял перед искушением. Такова воля Господа, и я принимаю ее со смирением. Того же и вам желаю, Дамиано. Ничего не стану говорить о чувствах ваших – вы и без того видите, сколь они невозможны. И что вам до моего осуждения? Вы не раскаиваетесь, я вижу. Благодарю за откровение, теперь мне действительно станет легче, ведь я… - Элиа поднялся, прикрыл глаза. Вот и все. Ведь так хотел, чтобы все разъяснилось, чтобы перестало терзать сомнениями! Его желание исполнилось, но что он чувствовал теперь, кроме пустоты? Сколько бы ни уверял себя Элиа в том, что каждого человека любить должен, и благодарить бога за каждый отпущенный ему день, за красоту, его окружающую, а все же не мог отделаться от весьма неприятного чувства. Мягкий, кроткий Элиа едва не дрожал от гнева.  Пусть, пусть обманули его, но для чего не оставили в неведении? Для чего снова пересеклись их пути с этим красивым юношей, которого он без тени сомнений за девушку принял? Только пару шагов и сделал прочь, но остановился, вернулся.
- Мы с вами еще успеем попрощаться, Дамиано. А пока уж не думаете ли вы, что я оставлю вас в таком состоянии? Вы же едва на ногах стоите.
Сострадание христианское, милосердие. И – подлое, недостойное его звания желание. Как знать, быть может если Элиа будет находиться рядом, то Дамиано раскается и в обмане и в чувствах своих? Больно ему будет видеть Элиа ежедневно рядом с собой, и эта боль быть может приведет к очищению. Или же… Дальше брат Элиа не стал размышлять – слишком уж на месть походило.
- Идемте, - и никаких возражений не слушая, приобнял юношу за плечи, повел в обитель свою. – Брат Дарио – лекарь от Бога. И не думайте сбежать, я лично за вами присматривать стану, пока вы не поправитесь.

+1

20

- Вообще-то я именно на это и надеялся. Что оставите и забудете обо мне так, будто это был страшный сон. - И немного посопротивлялся даже, но совсем чуть-чуть. Был бы здоров, может быть, оттолкнул бы его, сбежал, но пока вынужден был подчиниться. Да и… слишком хорошо помнил, как крепки его объятия, как сильны руки. Покорился, опустив голову. - Ну вот как лучше себя почувствую, так и сбегу… если почувствую. - грустно усмехнулся, покачав головой, покорно уходя со своим сопровождающим. - Меня ждет неотложное дело. И гостить у вас… не было у меня в планах… - негромко добавил он, однако мыслей о дуэли даже теперь, попадая под сень монастыря, не мог отбросить в сторону. Еще мучительнее было находиться рядом с тем, кого не сможешь разлюбить. И кто никогда не сможет полюбить тебя так, как ты того желаешь.

Небольшая, но удобная келья для временного проживания явно. Дамиано казалось, что кельи монахов обычно попроще. А тут… Впрочем, брат Дарио, пришедший его врачевать, обмолвился, подтвердив его догадки. Добродушный человек. Терпеливый. И как жаль было разочаровывать его. Этот человек был ни в чем не виноват. А Эриццо-младший не желал выздоравливать. Нет, хуже ему вроде бы не становилось, но и лучше тоже.
- Поймите… - с грустью уже оправдывался он, - вы же знаете прекрасно, что нельзя осчастливить насильно… вот и вылечить того, кто противится этому… тоже… мне очень жаль, что вы напрасно тратите на меня свой дар…
Так он поведал через неделю своего пребывания в монастыре. Все те разы, что Элиа навещал его, делал то, что еще совсем недавно даже не подумал бы вытворять. Либо притворялся спящим, либо извинялся и говорил, что не желает никого видеть. А на деле считал эти визиты настоящей пыткой. И не видел смысла страдать еще больше при жизни, когда ему, вполне закономерно, уготованы вечные муки в Аду. Впрочем, про себя он решил, что поделится своими размышлениями со своей безнадежной любовью, если он будет слишком настойчивым.

Еще через день он почувствовал нечто, похожее на легкое облегчение. Вроде бы даже сил у него прибавилось. И решил, что больше ждать нельзя. Весь день, как обычно, провалялся в постели, лишь на подоконнике у распахнутого окошка недолго посидел. А недолго потому, что окна на сад выходили. А в том саду увидел Фарнезе, после чего, пока тот не заметил, немедленно слез с окна и закрыл его. Думал даже помолиться. Рассмеялся тихо, покачав головой. Все тщетно.
И вот, едва монастырь окутала ночь, Дамиано оделся, огляделся вокруг. Думал было даже записку оставить. Долго рассуждал, а потом все-таки взял перо и вывел на бумаге: «Забудьте. Простите». Оставив бумагу на столе, тихо открыл дверь и, крадучась, вышел из кельи своей, что на целых восемь дней стала его обителью. Время, в ней проведенное, было, пожалуй, самым жестоким и болезненным с их первой встречи. Быть с ним каждый день, видеть его… было так желанно, что становилось настоящей пыткой. Не удивительно, что он никак не мог поправиться… в груди постоянно болело, а по ночам он, не сдерживаясь, рыдал в подушку, умоляя кого угодно прекратить эту муку, обещая, что ответит сполна там. В преисподней.
Но вот незадача… коридоры плутали. И не помнил толком, как привели его сюда. Ведь с того дня и не выходил наружу. Пошел по наитию, неслышно ступая по каменному полу - забрался в тупик какой-то. Пошел в другую сторону - вышел в галерею. И вот же, внизу травка, сад…  Видно, поворот нужный пропустил. Стараясь ни звука не производить, отправился на поиски коридора, который приведет его к лестнице, надеясь, что все монахи, как и полагается в это время суток, спят безмятежно в своих кельях.
«Знать бы, где его…» - промелькнуло в его голове, - «посмотрел бы на него спящего… в последний раз…» Но мысль эту отбросил - ну как он будет его по всему монастырю искать? Нет, не нужно тратить время. Бежать. В город, где жизнь бьет ключом… и вот этой самой шпагой отвоевать себе право больше не думать, не испытывать боли.

+1

21

Элиа, как и обещал, каждый день навещал Дамиано. Бывало, что и не раз за день заглядывал, однако беседы так и не вышло. В конце концов Фарнезе решил, что так оно и лучше. Сказать честно – говорить им было не о чем, а новых поводов для увещеваний и речей душеспасительных юноша ему не давал. На пятый день Элиа вывод сделал – Дамиано раскаялся, чувств своих былых устыдился, оттого и видеть монаха не желает. Возблагодарил за то Господа, вернувшего Эриццо на путь истинный. Однако себе признаться пришлось – радости ему это преображение не принесло. Казалось бы – не этого ли желал, не о том ли просил? О, как осторожно желать нужно! А прежде – обдумать, так ли нужно тебе то, о чем настойчиво просишь? И вот, дано тебе, а что с этим делать станешь, как распорядишься? Нет, не окончательно брат Элиа суетное отринул. И вот этот-то человек и противился чистой радости, да то еще омрачало, что больной никак не желал исцеляться.
- Не тело его больно, а душа, - всякий раз говорил брат Дарио, возвращаясь от  Дамиано. – Ему бы с отцом Анжело поговорить, да только отказывается. Быть может ты смог бы убедить его? Иначе все мои знания бессильны, я не смогу поставить его на ноги.
- Я попробую. Благодарю тебя за заботу об этом юноше, Дарио.
Элиа был растерян. Невозможно держать его здесь вечно. Настанет день, когда синьор Эриццо покинет эти стены, и что с ним станет дальше? Отчего же его так волновало будущее Дамиано? Отчего так желал, чтобы тот остался подольше?  Желал, несмотря даже на то, что собственный покой оставлял желать лучшего. Сны беспокойные, а то и вовсе бессонница жестокая, и мысли о Дамиано, вторгающиеся в сознание даже во время молитвы.

Оставив тщетные попытки уснуть, Элиа оделся и вышел в сад. Теплая лунная ночь словно ждала его, принимая в объятия, окутывая тонкими запахами цветов, шорохами. Прекрасное время – время отдыха от забот, время мечтаний. Признаний. Винсенте неторопливо прогуливался по садовым тропинкам, погруженный в раздумья.
- Время признаний… - пробормотал едва слышно, и вздрогнул – будто не он произнес слова эти. В чем же ты желаешь признаться себе, брат Элиа?
Я не хочу, чтобы Дамиано уезжал. Я хочу каждый день видеть его. Знаю, что это бессмысленно и безнадежно. И обет свой помню, и не нарушу. Но раз нашлось в моем сердце место для иной любви, кроме любви к богу, то для чего же мне гнать ее? Тайная радость – видеть его. Говорить с ним. Разве же грех это? Пусть грех, но не столь тяжкий, чтобы мучиться и терзаться угрызениями совести.  Я честным стараюсь быть с самим собой, и не считаю это чувство недостойным, постыдным. Обет мой и вера моя удержат меня от падения, знаю.
И вот ведь – словно на исповеди побывал, очистился.  Отпущение получил. С легкостью в душе Элиа направился обратно, надеясь, что теперь сон не станет бежать от него.
И вдруг замер – какая-то тень мелькнула на залитой лунный светом галерее. Хотел было окликнуть того, кому ночь тоже не подарила спокойного сна. Но – не привиделось ли? Тихо ступая, Фарнезе обошел освещенное место, скрываясь в тени. Мало ли кто мог тут бродить ночами? И снова тень, уже ближе. Сомнений теперь не оставалось, и Элиа поспешил следом, прекрасно в темноте ориентируясь.  Осторожные, едва слышные шаги впереди могли принадлежать только человеку. А призраки – суеверия недостойные. Элиа свернул в коридор, в котором и с закрытыми глазами не заблудился бы, быстро прошел по узкому переходу, и вынырнул из него прямо перед тем, кого преследовал.
- Кто вы? Что вам здесь нужно? – заговорил прежде, чем успел рассмотреть нарушителя ночного покоя. – Вы? Но… - оглядел внимательно, покачал головой. – Собрались покинуть нас? – спросил тихо. – Вот так, среди ночи… Что ж, раз вы так решили, я не смею задерживать вас, - добавил с грустью в голосе. – Идемте, я провожу вас. Хотя разумнее было бы дождаться утра, ночью небезопасно одному.
Может быть так и лучше. Пусть уезжает, сейчас. Наутро у Элиа может не хватить решимости. А теперь… Теперь – время признаний.
- Прежде чем вы уедете, Дамиано, пообещайте… нет, поклянитесь мне, что не станете… что будете беречь себя, - Элиа внимательно в его глаза заглянул, положил руку на плечо юноши. – Вы можете мне не поверить, но мне не безразлична судьба ваша. И мне бы хотелось, чтобы вы остались. Но просить о том не смею, должно быть, вас тяготит это место, раз вы бежите под покровом ночи, ни с кем не прощаясь. И недуг ваш… Справитесь ли вы сами? От себя не сбежать, Дамиано. Быть может расскажете, что вас тревожит?

+1

22

«Не спит значит… и что же нарушает сон такого благочестивца и слуги Господа в этот час?»
Молча кивнул, дав разрешение проводить себя, хотя выход из этого лабиринта, в котором он заплутал так, будто бы нарочно, чтобы встретиться с братом Элиа. Хотел было сказать, что не стоит, мол, нашел уже дорогу, но не стал ничего говорить. Хотел было вообще безмолвным остаться до самого конца пути, но не вышло.
«Небезопасно? Что ж… именно этого я и ищу… опасности для себя…»
- Нет. - Коротко ответил, руку мягко, но настойчиво сбросил со своего плеча. - Я не буду давать больше никаких обещаний. Никому. И так слишком много давал их себе. И ни одно не сдержал.
Он отвернулся, устало стукнул по колонне кулаком, собираясь с силами.
- Вы не так долго, насколько я знаю, в вашем сане. И до того вполне себе, должно быть, с мирской жизнью сосуществовали. Я ни за что не поверю, что вы настолько перестали разбираться в чувствах и помыслах простых людей. Зачем я вам? Минута каждая рядом с вами - лишь пытка для меня. Потому что никогда вы не дадите мне того, чего желаю более всего… - проговорил он негромко, стоя лицом к колонне, медленно разворачиваясь к монаху.
В глазах его вот-вот встанут слезы - это было видно, а во взгляде - неутолимая печаль, боль, которую не унять ничем. Сколько раз он клялся себе, что забудет этого мужчину, выбросит из головы. И вот она, эта самая главная клятва себе, что он выполнить не смог.
- Что меня тревожит? Правда, вы не понимаете? Так я вас введу в курс дела… Я никогда… никогда в жизни не забуду то мимолетное объятие и поцелуй, что вы мне подарили. И моя жизнь пустой становится, черной, как небо, затянутое облаками в ночь беззвездную, коли губы ваши не обжигают мои поцелуем… коли руки не заключают в объятия. Зачем мне вообще жить, если я больше никогда не познаю этого? Если это было испытаньем моим, то я его провалил, я признаюсь в этом. И мне не страшно гореть в Аду за свою любовь. Именно это… - он стиснул зубы, - я и планирую сделать. В этом нет вашей вины. Только моя. Что я слишком слаб. И слишком влюблен. И отринуть это чувство не могу. А с недугом… - он усмехнулся, - мне справиться помогут. Не молитесь за меня. И не вспоминайте никогда. Восемь дней назад я обещал вам, что более вы не увидите меня. И это обещание я сдержу. Но никакого слова больше с меня вы не берите. Одно лишь это уж тяжким грузом легло на плечи. Еще одно мне не поднять. А это… постараюсь скинуть с плеч скорее.
Зажмурившись, он понял, что в последней просьбе не сможет себе отказать. Но просить не будет. А потому порывисто прижался к нему, обжег поцелуем уголок губ и также быстро отстранился.
- Простите. И прощайте.
И, как мог быстро, направился к воротам, надеясь, что Элиа все-таки не будет рвать ему сердце. И не попробует остановить. Ведь правда же. Он не сможет дать ему то, чего он желал. А сколько раз уже после первой их встречи Дамиано просыпался от боли, вызванной сном. Их дом, небольшой, но со вкусом обставленный, с большой верандой… почти на берегу моря… И вот в тот час, когда небесное светило в зените иссушает и томит, они в задней комнате, в прохладе средь стен из камня, на белоснежных простынях друг другу дарят поцелуи и объятия. Что ж, он был бы готов прожить с этим мужчиной всю жизнь даже в том случае, если бы они никогда не переступили границу интимного, остановившись лишь на этом этапе. Он это осознавал. Если бы он только предложил, Дамиано бы согласился, не раздумывая. И никогда не попросил бы о большем. Но даже на эту малость он не мог рассчитывать с бывшим сыном сенатора, ныне монахом, которого он оставил позади себя.

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-02-26 23:58:12)

+1

23

Напрасны все слова были. Не слышит. Не хочет почувствовать что-то еще, помимо боли своей. Не стал Элиа спорить, да и дотронуться более не пытался. Слушал, чуть склонив голову, стараясь не поддаваться отчаянию. Отказ дать клятву был более чем понятен ему, и обнажал намерения юноши с очевидной беспощадностью. Словно в лицо ему швырнул, а вот сделай-ка с этим что-нибудь, попробуй мне помешать? Не сможешь. Фарнезе поднял на него печальный взгляд, чуть заметно качнул головой.
- Вы правы, я прекрасно помню мирские желания и суетность. Ненасытную погоню за удовольствиями, самолюбование, жажду немедленно получить вожделенное, чтобы звезды светили ярче, -  неподобающе для его положения, Элиа позволил себе невеселую усмешку. Совсем как в былые времена. – Вы не можете получить меня, не можете позабыть. И предпочитаете страшный грех самоубийства той малости, которую я могу вам предложить. Вы могли бы видеть меня, говорить со мной. Но для вас это пытка – потому лишь, что вам нужно все и сразу. И ваше обещание – всего лишь ваша злость и ваша боль. Я не требовал от вас его, я никогда не говорил, что не желаю вас видеть.
Не должен был Элиа говорить этих слов. Увещевать бы, отговаривать от страшного шага, решимость содеять который отчетливо во взгляде Дамиано читалась. А он совсем как во времена оные за слабость упрекать вздумал! И устыдился бы краткой речи своей, если б не было так больно – будто кто внутри раскаленным прутом ворочал.  Для того ли он путь сей избрал, чтобы еще при жизни муки ада испытывать?
- Вы же ничего не знаете… - глянул едва ли не с вызовом, и замер, не смея руки поднять, чтобы обнять, удержать это сладостное тепло хоть на мгновение дольше, и нежность теплых губ ощутить. Но даже двинуться не мог, сраженный порывом юноши, и тем жаром нестерпимым, что опалил все тело. И не думалось в тот миг о том, что кто-нибудь их увидеть мог. Элиа казалось, что во всем мире только они двое и остались, да ласковый лунный свет, и тишина ночная. Сладко и страшно. И убежал бы немедля, если бы мог.
- Что ж, бегите, - негромко проговорил вслед. И словам своим вопреки руку протянул, удержать желая, но ухватил лишь воздух. И шаг за ним так и остался лишь в воображении. – Бегите, Дамиано, - продолжил Элиа чуть громче. – Но знайте – я никогда не забуду вас. И в последние свои минуты помните об этом. Вы упиваетесь вашими страданиями, они конечно вам ближе, ведь они ваши. Вы говорите о любви, но что вы знаете о том, что чувствую я? Вы – самая большая и невосполнимая моя потеря, Дамиано. Надеюсь, Господь даст мне сил пережить это.
Ему казалось, что он почти кричит. Собственный голос вдруг испугал Элиа, и он, развернувшись, стремительно зашагал прочь от ворот, в свою келью. Как мог он настолько забыться и наговорить подобное? Как мог позволить обнажить свою боль, которую даже от себя прятал? Ему казалось, что воздуха не хватает, и что так теперь будет всегда. Каждый миг существования его. Скорее бы до кельи добраться, в молитвах искать облегчения.

+1

24

Каждый шаг давался безмерно тяжело, будто бы под ним горела земля. Что ж, закономерно. Посмел на святой земле вытворять подобное, потворствуя своим чувствам и желаниям. Еще долго в его голове звучали слова монаха. Но и полчаса, и час спустя он понимал, что иначе поступить не мог. Не мог остаться. Между ними непреодолимая пропасть, которую не преодолеть. Теперь он уже не был уверен, что изменилось бы что бы то ни было, если бы Фарнезе вернулся в свет. В словах Элиа он слышал только сострадание, свойственное священнослужителям.
«Не забудет… ничего… помолится разок-другой… и забудет… зачем ему иметь подле себя то, что в любой момент может совратить его с истинного пути? Нет… я не должен…»
Он вернулся на постоялый двор, где остановился, обозлившись на то, что по дороге не встретил свою смерть. Зато на постоялом дворе его ждал неприятный сюрприз - отец послал людей, чтобы привезли его домой. Мол, хватит. Нагулялся. Все ж не малое дите, чтобы вот так подолгу отсутствовать дома. Дамиано пришлось покориться. По большому счету ему было все равно. И так… пожалуй… было даже лучше, если смерть настигнет его не здесь, в этом городишке, а там… дома… тогда и не узнает Элиа, пожалуй о том, что Эриццо-младший смог сдержать хоть одно обещание, данное себе.

Минуло полгода. Дамиано признался во всем отцу, но тот сердиться на сына не стал, даже пожалел. Однако сказал, что дела семейные помогут ему поменьше думать о былом. А стало быть, нужно подыскать невесту, чем и занялся. Юношу почти постоянно кто-то сопровождал, открыто или тайно. Дож за первые недели пребывания сына дома после длительного отсутствия убедился, что пагубная страсть единственного ребенка ведет его к пропасти, откуда возвращения нет. И не верил ни во внезапную тягу к дуэлям, ни во внезапно ставший слабым желудок - что греха таить, Дамиано и яды успел попробовать. Да только прогадал. Острая боль вроде бы поугасла, так что теперь он скорее пребывал в апатии, меланхолии. Более не посещал балы, превратился в домоседа с книгами и вином, которым, впрочем, не злоупотреблял. Потому как в изрядном подпитии, когда он ложился в постель, жажда обладания Элиа с новой силой вспыхивала так, что однажды, еще в первые недели своего возвращения, он чуть было не лег в постель с другим, все то время отчаянно продолжая грезить, что перед ним объект его страсти. И лишь в последний момент опомнился, оттолкнул и сбежал, прорыдав полночи в своих покоях от того, что едва не предал единственную свою любовь.
Однако сердце и душа его осталась там, далеко в каменных стенах храма, где нес свою службу сын сенатора Фарнезе, а ныне простой монах. И, как ни уговаривал, как ни увещевал себя Дамиано, совладать с собой не смог, вновь сорвался в путь, проклиная себя на чем свет стоит из-за тщетности собственных действий. Особенно из-за того, что так стремился туда… так, что едва не загнал своего скакуна.
Знакомый постоялый двор. И хозяин, который радушно встретил его. Еще бы… в прошлый раз он оставил немалую сумму. Да еще и его знакомые артисты, как было сказано, вновь выступают, посещая городок. Дамиано взял себя в руки и пошел на площадь, посмотрел представление, а потом уж тепло поздоровался со старыми товарищами. Они пошли в таверну, от души выпили, а уж как стемнело, пошли знакомой дорогой к постоялому двору. Но путь их преградили несколько человек с извечной дилеммой про жизнь или звонкую монету. Тут хмельной Эриццо, сын дожа и фехтовальщик, раздумывать даже не стал и обнажил шпагу. Он с легкостью уложил двоих - уж больно  хилыми были. А вот с другими двумя пришлось изрядно повозиться. Один явно был неплохим мастером клинка. И вместе с напарником явил бой нескучный. И нечестный. Звонкую монету они, правда, взять не успели, но Дамиано получил глубокую рану в плечо. Вроде бы и не очень опасную, но кровь лилась стремительно. Он и рад был этому стечению событий. Рад был, что вернулся, чтобы, наконец, найти свою судьбу. Да только его товарищи, кое-как помогавшие справиться с грабителями и которых сам же Эриццо отгонял, чтобы не вмешивались, вовсе не хотели бросать его на произвол судьбы. И осторожно на плаще, кое-как перетянув рану, отнесли его куда? Конечно, в храм. Правда, к этому моменту Дамиано уже был без сознания из-за кровопотери, так что не знал об их планах. Постучавшись, они дождались, когда к ним выйдут и попросили позаботиться о своем смелом друге, который их защитил, но сильно пострадал, тем не менее. Мол, так поздно лекаря уже не найти. И на вас одна надежда. И передали это бессознательное тело с рук на руки в монастырь.

+1

25

Элиа ни капли душой не кривил, не желал сделать еще больнее юноше, когда говорил, что не забудет его. И не забыл. Пустоту предрекал он себе, и не ошибся. Фарнезе заполнял ее размеренностью быта монастырского, проповедями, молитвами, беседами с отцом Анжело. Но сколько бы ни кидал в эту бездонную черную пасть, она не становилась менее ненасытной. Он ненавидел себя за лицемерие, но не мог ведь позволить, чтобы хоть кто-то увидел в его взгляде хоть тень сомнения, хоть единый слабый отблеск огня, терзающего его душу. Как же мечтал он об избавлении, как молил о том!
Шло время, и он вроде бы смирился, привык. Несмотря на отсутствие каких бы то ни было вестей о Дамиано, Элиа чувствовал, что тот жив. А быть может всего лишь хотел в это верить, ибо не вынес бы смерти его, не простил бы себя. И злиться не мог на юношу за то, что тот такой груз на его плечи возложил. Брат Элиа вынесет и это, знать бы, что не напрасно. И порой хотел было написать дожу, поинтересоваться здоровьем и делами сына его. Быть может, успокоился, женился даже. Это было бы лучшее, для обоих. И тогда, должно быть, Фарнезе обрел бы покой, которого так недоставало. И даже брался за перо, но после первых же строк отбрасывал, растерянный нелепостью того, что собирался совершить. Ни к чему ему знать доподлинно. Лучше уж верить в иллюзию, что сам себе и придумал. Лучше уж так – в неведении полном, иными ночами до одури, до боли в глазах вглядываться в непроглядную темень, вдруг пугаясь ее, свечи изводя до рассвета. Не спать. Воображать что-то столь робкое и столь в то же время обжигающее, влажное, что хоть на башню лезь, да и… Но каждый новый рассвет все же наставал для брата Элиа, - туманный ли, беззастенчиво солнечный, или моросью расчерчивающих сырой воздух. И так – так будет всегда. Какое страшное слово, если не нужна тебе эта вечность здесь. И клетка это – вера твоя не позволит раньше срока покинуть ее. Грешно. А думать о том, чего никогда не может быть – разве меньший грех? И каждый божий день убивать себя, с корнем – как думалось – вырывая ростки всякого воспоминания о нем, всякой возможности хотя бы увидеть. А на другое утро смотри – слишком глубоко засело, вот и живи с этим, затолкай подальше, придави плитой тяжелой, и живи.
Лечит ли время – Элиа не знал. Дни были похожи друг на друга, как и прежде, как и всегда. Мир стоял и рушиться не собирался, стены знакомые многое видели – от метаний бессонных до непотребств. И что бы ни было – ни единого мига сомнений в выборе своем, ни сожалений. Разве что о том, что не может хотя бы увидеться с Дамиано. Но и это прошло, решил – так лучше. Не для него самого – для юноши. Он такой горячий, такой живой, не нужно ему… Слишком мало мог предложить Элиа теперь, и не спасет эта капля умирающего от жажды. Так к чему дразнить?

Уже дремал Элиа, когда в келью постучали, и тут же дверь распахнулась. Фарнезе сел на постели, отчего-то смутную тревогу ощущая.
- Брат Элиа. Я подумал, что тебе нужно знать об этом, - начал с порога брат Дарио. – Тот юноша, которого я лечил несколько месяцев назад, и который так странно исчез… Недавно его принесли сюда какие-то люди. Он ранен и очень слаб. Я сделал все, что мог, но… На все воля Господа.
Элиа показалось, что он сходит с ума. Как же это возможно? Только теперь осознал, что до боли сжимает пальцами край постели.
- Ты уверен, что это именно он? – спросил, одеваясь поспешно. Ответ уже знал и без того – он. Но как опять оказался здесь, почему?
- Ранен, ты говоришь? Что случилось, те люди не объяснили? Я схожу к нему, - слишком уж торопливо зашагал он к той самой келье, где Дамиано с полгода назад провел неделю.  Ни о чем не думал сейчас Элиа. Не слушал объяснения брата Дарио о случившемся несчастье. Господь милосердный, не дай ему умереть, спаси! Лучше мою жизнь возьми! Нет же, богу такие жертвы и обмены недозволительно предлагать, всякому свой срок и своя судьба. Да только… Спаси его, слышишь?!
- Ты иди спать, брат Дарио, я тут посижу. Если ему станет хуже – позову тебя.
Тот кивнул и удалился. И тогда Элиа подошел к постели, с тревогой вглядываясь в знакомое лицо. Испугался вдруг – быть может он уже… Наклонился ниже, замирая, вслушиваясь в дыхание. Какое же слабое… Но оно есть.
- Что ты наделал, Дамиано? – прошептал едва слышно, позволил себе дотронуться до его волос, пальцами коснуться щеки. Никто не видит, кроме отца небесного. Он простит. 
- Ты будешь жить, - голос чуть дрогнул. Не от сомнений – от боли, что разрывала сердце. Только верить – что еще остается? Исцелится, и снова уйдет.
Так до рассвета Элиа глаз не сомкнул, время в молитвах проводя рядом с его постелью, и часто прислушивался – дышит ли Дамиано.

+1

26

Дамиано не слишком хорошо понимал, что происходит. В какой-то момент ему словно даже будто бы показалось, что душа его, наконец, покинула тело. Потому что он готов был поклясться, что видит себя, тело свое, на кровати там, внизу. И вроде бы местно было каким-то знакомым, комнаты очертания, постели и… фигуры рядом. И, едва распознал в неподвижном почти человеке, сидящем рядом с телом его бездыханным, самого Фарнезе, будто кто-то с силой то ли ударил, то ли надавил на грудную клетку. Эриццо судорожно и глубоко вздохнул, широко распахнув глаза, будто вынырнул из-под воды, облизал пересохшие губы и повернул голову вбок, к стенке, зажмурившись. Его терзала жгучая боль. И ладно бы, если бы в плече. Это бы он вполне пережил. Его боль притаилась ниже, в груди, там, где сердце.
Он мчался сюда, загоняя коня, из Венеции, чтобы не встретить его тут более. Чтобы боль телесная застила боль душевную, сердечную. Наконец-то. А снова судьба ли, провидение ли вмешались. Видимо, его друзья - артисты решили спасти его жизнь в награду за то, что он сам спас их, совершенно не задумываясь о последствиях, не требуя награды за свой поступок. Наградой бы ему, если бы они только знали, была только смерть. Лишь ее он искал. И вот, когда почти нашел, оказалось, что и тут ему не улыбнулась удача.
Это было уже даже обидно. Дамиано искренне считал подобное стечение обстоятельств вселенской несправедливостью. Только в рамках ситуации не очень понимал, каким образом с подобной несправедливостью можно бороться, коли раз за разом он попадает в этот монастырь, где его худо-бедно ставят на ноги. Дома ни одно его решение принятое панацеей от этого злого рока не стало. К тому же, его неумолимо влекло сюда, к Элиа, что лишь усугубляло его боль. Он вздохнул, прижав пальцы к повязке, скрывающей его рану. И, грустно застонав, прикусил губу, зажмурившись, так и не поворачивая голову в сторону монаха.
- Если уж… - негромко и с явной обидой в голосе проговорил он, - этот самый Бог действительно… есть… - говорить ему было тяжеловато, так что он проделывал это с значительными паузами, - то с его… стороны… крайне несправедливо… наставлять меня… на путь… на котором я совершу… самый страшный грех… волей-неволей… И уж тем более…. жестоко… и несправедливо…. всякий раз сталкивать меня с вами…. я не сдержал обещание, данное вам. Вы снова… увидели меня. Но надеюсь, что этот раз…. будет последним… Я уже видел свое тело… сверху…. когда душа моя его, видимо, покинула… но зачем-то она вернулась, увидев вас. Видимо, для прощания. - Дамиано повернул голову, уставившись теперь в потолок. - Я не хочу жить в мире, где я не могу быть рядом с вами. Считайте это чем угодно. Но таково мое решение. И я не устрашусь наказания за такой грех. Впрочем… искать смерти или самому ее принять - вещи разные. Я пробовал принять ее… не вышло. Так что теперь я истово ищу встречи с ней. Более… я не скажу ни слова вам. Не должны мои речи осквернять умозаключениями и озвученными желаниями ваш слух.
После этого он снова отвернулся к стене и закрыл глаза, с трудом переводя дыхание - каждый вздох давался с трудом. Однако, он дышал. И это раздражало его более всего.

+1

27

Очнулся. И ночь бессонная у постели его, что вот еще минуту назад вечностью казалась, теперь обратилась в ничто, в мгновение, пылинку, ветерком схваченную. Все не зря. Будет жить, хочет того или нет. И не стал перебивать Элиа, никакими не то что восклицаниями или протестами – дыханием своим даже не вторгался в речь Дамиано. Лишь глаза прикрыл – ну что ж, в самом деле, тот не видит. И не увидит никогда более ни смятения, ни сомнений. Ничего. Тепло – вот, пожалуйста. Заботу и ласку. Это – возможно, этого вполне хватит, чтобы дальше жить. Да только вот – кому из них хватит? И слова пропускал, догадываясь после, мгновение спустя то ли додумывая, то ли отголоски, отзвуки слабого, прерывистого голоса ловя. Сам же думал, уверял себя – нет же, нет, Бог не жесток, и это… это… Всего лишь плата за. За что – это Элиа решил после придумать. Подвести под эту плату основательную такую платформу, чтобы ничто не в силах было ее покачнуть. А пока Фарнезе не смотрел на говорившего, не смел. Словно опасался, что поток слов иссякнет, прервется, и он, Элиа, так никогда и не узнает самого главного, единственно важного. Того, что смогло бы дать если не ответ, то – подсказку.
- Я выслушал вас, - отозвался негромко, почти шепотом, едва лишь звуки его голоса растаяли в теплом воздухе, пропитанном запахом лекарственных трав и воском дотлевающих свечей. – Теперь послушайте меня вы, если сможете. Не смейте обвинять Господа в несправедливости, кто вы такой, чтобы дозволять себе подобные не то что речи, но даже и сами мысли? И обещание вы давали не мне, вспомните. Я его не принял бы никогда. В чем бы вы ни клялись себе, это несущественно. Видите же, что против воли Бога вы бессильны. А его воля явно не в том, чтобы вы меня не видели, и не в том, чтобы вы так рано, в столь юном возрасте окончили дни свои. Так прислушайтесь к высшему разуму, который уж наверное мудрее и дальновиднее вас! Вы можете быть рядом со мной, но вы же… - Элиа пересел на край постели раненого, но прикоснуться не осмелился. – Ты иной близости желаешь, я знаю, - продолжил тише, едва слышно вздохнул. – Я еще помню тот мир, который оставил, и те страсти, которые господствуют в нем. Но хоть раз ты задавал себе вопрос – зачем я тебе? Я не тот, кто мог бы сделать тебя счастливым. Для чего же мучиться и изводить напрасными мечтами себя и мня? Ты что же, думаешь, что монахи не люди, что они лишены всего человеческого и сыты духом святым? Думаешь, их плоть чем-то отличается от твоей? – Фарнезе на миг прикрыл глаза, словно боль нестерпимая терзала его. – Ты слишком молод, и слишком горяч, чтобы привязать себя к чему-то одному. Ты не можешь выносить лишений и довольствоваться малым. Да и не нужно тебе это. Если не желаешь – можешь  не говорить со мной. Если тебе тяжело мое присутствие – я сейчас уйду и не приду более. С тобой будет кто-нибудь из братьев, постоянно, пока ты не поправишься. Быть может за это время твои мысли изменятся. Я буду молиться об этом.
Элиа Фарнезе, сын сенатора и наследник его многое мог бы еще сказать и более того – подкрепить слова делом. Но вот брат Элиа ничего более не мог добавить. Страшно ему было, ох как страшно. Сидеть так опасно близко, слышать его голос, ощущать запах, перебивающий все прочие – тонкий аромат его тела, и вот же – воспоминания о том, что было. Как же они кратки, как ничтожны – эти мгновения, когда они смотрели друг другу в глаза, когда говорили невозможные вещи! Когда теплые губы с таким отчаянием его губ касались, обещая райское блаженство уже здесь, на земле, незамедлительно… Элиа научился с этим жить, помнить и беречь, где-то на полочке памяти с пометкой «никогда». И вот он снова врывается в его жизнь, умирающий, раненый, с болью в душе. Гнев внезапно овладел им, недопустимое чувство. Лишь вспышка краткая.
- Думаешь, мне легко? – теперь уж не монах говорил с Дамиано, а синьор Фарнезе. Тот, каковым он был когда-то, каковым мог бы быть и ныне. – Хоть раз ты услышал меня? – Элиа склонился ниже, и теперь уж жарко шептал почти на ухо юноши. – Нет, ты слышишь только самого себя, свои желания, которые от недостижимости лишь разрастаются, сжигают тебя. Забудь, постарайся принять то, что я могу и хочу дать тебе. Жизнь – это бесценный дар, а ты вот так походя рвешься растоптать его?
Элиа и впрямь больно было. Сердце сумасшедше колотилось в клетке ребер, дыхание – сушью пустынной жгло горло. Еще чуть ниже и сам не понял, как к губам Дамиано своими прильнул, даря краткий горячий поцелуй.
- Тебе нужно сменить повязку… - пробормотал растерянно, кончики пальцев к губам своим прижав. – Я позову брата Дарио. И ты… Ты не желал меня видеть более. Я не приду. Доверься Господу, Дамиано, тебе станет легче, - Элиа тяжело поднялся с постели, словно груз какой непомерный на плечах нес. – Нам остается лишь принять судьбу свою. Отдыхай теперь, ты слишком слаб еще.

+1

28

Нет, не верил он во Всевышнего. На словах мог упоминать, но не верил. Это было почти забавным - в это время, сын дожа - и в общем и целом атеист, не считавший, что есть некая сила, вершившая судьбы людей. По мнению Дамиано это было попросту глупо. Отец его никогда не пытался направить на путь истинный. Ведь сын со всем почтением и послушанием отправлял и религиозный культ должное количество раз на неделе, и никогда не давал своему отцу повод устыдиться собственного сына. А уж что в его комнате даже распятья не висит - так его дело, что вешать. Впрочем, обнаженные телеса он тоже не вешал. А вот вполне себе красивые, достойные даже любования картины он заказывал. И ничего предосудительного на них не было, даже если старательно пытаться выискивать.
«Нет никакого Господа… каждый верит в то, во что хочет. Я вот готов бы в тебя уверовать, Элиа…. только… скорее уверую в то, что нам обоим, похоже, лучше более не видеть друг друга… не знать…»
- Не говорите мне о Боге… - слабо попросил Дамиано, воспользовавшись секундной заминкой, когда монах пересел на край его постели, - мы верим в разное. Я скорее… - он чуть поморщился, пытаясь устроиться на постели удобнее, - готов поверить в некоторое предназначение, которое я не исполнил, но не в высшие силы.
Он впервые вздохнул виновато при этих словах - прежде он ни разу не чувствовал вину за то, что не верит в Бога. А тут, рядом с тем, от любви к которому он готов был лишиться жизни, не раздумывая, ему впервые было стыдно за то, что не признавал, не видел целесообразности и смысла в учении Господа. А теперь слушал. И пытался неоднократно вклиниться в пламенную речь, если ее так можно было назвать, но всякий раз то дыхания не хватало, то говорил себе, что перебивать нехорошо. В конце концов, ему дали высказать, вывалить даже все это, в очередной раз вскрыть нарыв, который никак не мог зажить. И вот теперь его очередь выслушать до конца.
- Не вам судить о моей молодости и горячности. Времени прошло немного, конечно… но даже его бы хватило, чтобы доказать… неужто вы не видите, что я все решил для себя? - с грустью в голосе проговорил он. - Если бы я не хотел привязывать… себя к кому-то одному… если бы не хотел… то давно позабыл бы о том, что тревожит меня денно и нощно.
Он закрыл глаза.
Понимал, что отпускать Элиа не хочет. Потому что чувствовал, что тот что-то не договаривает. Что будто бы какая-то боль, далекая от дозволенных монаху Господом помыслов, тлеет в груди, беспокоит, мучает, но вырваться наружу не может. Понимал, что отпустить надо, потому что ничего, кроме боли, они друг другу не дают.
«Если бы ты сказал, что влюблен… ведь я надумал себе это… наверняка… какое-то десятое, не шестое даже, чувство… но ему не дозволено любить меня так, как я этого хочу… а я не могу пригасить свое пламя, которое сможет угаснуть лишь тогда, когда окончена будет жить моя…»
Распахнул глаза удивленно, услышав, как изменился стиль повествования. Будто более не монах сидел на его постели в стенах монастыря, а такой же человек, светский, обычный, как и он сам. Дыхание перехватило. Он не мог сказать ни слова. Казалось, он снова умирает, как будто рана в плече снова открылась. И теперь убивает его, окончательно и бесповоротно.
«Он… он меня…»
Поцелуй обжег до боли. Как хорошо Дамиано осознавал, что это последний поцелуй.
«Но… как же так… мы же любим друг друга! Почему ему не передумать, не бросить служение это… почему?!»
Его душили слезы, но он нашел в себе силы остановить проявление собственной слабости, завязать себя в некий узел, чтобы сказать что-то вслед, хотя бы на мгновение задержать его.
- Я… я говорил уже, что жизнь - ничто без вас. Я… я верю, что вы могли бы дать мне все то, чего я хочу, только путь, что вы выбрали… - теперь он быстро оттер слезы здоровой рукой, - я не должен быть здесь. И… вы правы. Нам не следует видеть друг друга… Мое присутствие лишь может ввести вас… в соблазн что ли… сбить с пути, что вы выбрали… я очень виноват перед вами.
Глотая слезы, он повернул голову к стенке, кусая губы, чтобы окончательно от слабости телесной и душевной не впасть в состояние полного бессилия перед возлюбленным. Его шаги были почти у самой двери.
- Элиа… - позвал Дамиано; и голос - словно мольба. - Если ваш Господь несет вам избавление… молитесь лучше, чтобы он забрал меня из вашей памяти. И не тратьте силы ваши на молитвы обо мне. Я… - он грустно посмотрел в сторону распятья, грустно улыбнулся, - вне его юрисдикции что ли. А я… буду помнить и любить за двоих. До последнего вздоха моего.
И замолчал, отвернулся, дав волю безмолвным слезам.
«Теперь… я буду выполнять все предписания брата Дарио. Чтобы как можно быстрее покинуть эти стены. И благородный риск, что я выберу для себя, принесет мне избавление, что я ищу…. и заодно все это будет уже не напрасно…»

+1

29

Элиа и сам не знал, отчего медлит, чего ожидает от Дамиано, сказав ему опять более, чем дозволено. И – как говорил с ним! Если кто-либо намеренно или случайно подслушивал за дверью речи эти, то… Да только и это – ничто, прах. Самому с собой жить. И немедленно покинуть келью, чтобы не добавить ничего к уже - не сказанному даже – выплеснутому, разлившемуся никому не нужной болью. Однако как же медленны были его шаги к двери! Будто по ногам опутало, не отпуская, да только все – собственное нежелание, и нечего бесовство примешивать. Этак любую свою оплошность обставить можно, куда как удобно! При этом начисто лишившись способности за собственные поступки отвечать.
И дождался. Глаза прикрыл, и голос, словно издалека доносившийся, слушал. Нет, они никогда ни до чего не договорятся, никогда… Каждый свое упорно вещает, навязать стараясь, уверить другого в том, что он-то так раз неправ, слеп и глух. Так к чему продолжать разговоры эти, которые снова и снова с жестокостью расковыривают кровоточащую, воспаленную рану? И мог бы Фарнезе сесть снова на краешек узкой кровати, да и рассказать синьору Эриццо о пути своем, о том, сколько лет к этому шел, как шел, и что пыталось сбить его с пути того – бессчетно. А заодно и о том, что если он, Дамиано, в соблазн послан ему, так что ж – не столь Элиа слаб, чтобы поддаться, с головой броситься в омут. А если и слаб, если переоценил силы свои – так значит тому и быть. Грехопадение страшно лишь до момента свершения. А после… если Элиа обет свой нарушит, так чего ж опасаться после? Слишком устал теперь. Винсенте казалось, что силы оставляют его, впору прижаться к каменной стене, ухватиться за нее, постоять так немного. И надеяться, что силы не в пустоту утекают, а вот в этого юношу.
- Вы правы… - отозвался Элиа негромко. Собственный голос чужим показался, лишенным жизни. – Вы – самое большое искушение мое. Только винить вам себя не в чем. Поступайте, как хотите, Дамиано, я пытался вразумить вас, но видимо, плохой из меня утешитель, недостойный слуга Господа. Только уж и вы оставьте мне самому решать, о чем Его молить и что хранить в своей памяти. Прощайте.

Фарнезе свое слово сдержал. Несколько дней не заходил он к Дамиано, и даже старался обходить стороной его келью. А если случалось проходить мимо, то ловил себя на том, что невольно ускоряет шаг. Спокойствие давалось с каждым днем все сложнее. Душевные терзания и ночи бессонные сделали свое дело – Элиа побледнел, осунулся, и порой застывал на месте, рассеянно глядя в одну точку, не видя ничего, без единой мысли в голове, казавшейся удивительно пустой, наполненной прозрачным прохладным воздухом. Всего лишь – краткие передышки, словно взамен прежнему спокойному сну. Быть может исповедь могла бы принести ему утешение, но он не решался, ведь как возможно высказать то, что его мучило, в чем винил самого себя? Ведь не совершил ничего? Да только поцелуй тот порывистый все еще губы жег. Вот она – первая ложь. Ни за что не признается в этом духовнику своему! Нет, не наказания боялся Элиа. Пожалуй, как раз его принял бы с радостью. Но сказать… Произнести вслух то, что казалось – и не с ним вовсе было. Предать память свою, то единственное, что так трепетно хранил. Высказать – значит пожелать избавиться. А он не желал.
Однако состояние его не могло остаться незамеченным. И если поначалу вопросы отца Анжело были ненавязчивы и словно бы мимолетны, то однажды настоятель пригласил Фарнезе к себе.
- Ты знаешь, как я отношусь к тебе, Элиа. И надеюсь, что ты доверяешь мне как духовнику, как другу. Что беспокоит тебя? Быть может, ты болен?
Элиа готов был провалиться сквозь землю под этим добрым, участливым взглядом. Как мог он лгать этому поистине святому человеку? Но сказать правду – значит, огорчить его, разочаровать. Что же страшнее?
- Прошлое порой возвращается и не желает отпускать меня, - нет, так и не решился всей истины открыть. – Иногда мне кажется, что мне нужно покинуть это место на время, быть может тогда… - Элиа поднял на отца Анжело полный мольбы взгляд. – Позвольте мне уехать в Монтекассино. Напишите настоятелю, я поживу там немного, и вернусь. Ведь это возможно, отец мой?
Это было сложно, Элиа знал. Просто так, без определенной цели, братья не могли раскатывать из одной обители в другую. Но ведь иногда – могли же? Ведь если только… И затянувшееся молчание настоятеля, и внимательный взгляд его, который, как Элиа привиделось, проникает прямо в душу и читает в ней, как в раскрытой книге…
- Что ж, - изрек, наконец, отец Анжело. – Я исполню твою просьбу и буду верить в то, что тебе это действительно поможет, сын мой.
Фарнезе не знал, какими словами благодарить, не верил до конца в то, что ему позволено уехать. Лишь пробормотал что-то, стараясь сдержать непрошенные слезы. Он еще не осознавал, что больнее – быть рядом и не видеть, или же – уехать без слов прощания, лишить их возможности новой встречи даже случайной.

К вечеру он уже был готов отправиться в путь, едва рассветет. Никому не сказал о том, куда едет, лишь попросил брата Дарио передать Дамиано те самые четки.
- Передай этот прощальный и дар и скажи, что я буду молиться за него.
Элиа бы с радостью немедленно отправился в путь, но это было неразумно. Что значит еще одна ночь в этих стенах? Возможность еще несколько часов дышать одним с ним воздухом. Мысленно попрощаться. Прежде чем постыдно сбежать.

+1

30

С трудом Дамиано смолчал под конец. Чтобы не добавить что бы то ни было еще к уже сказанному. Только смысла в словах уже не было никакого. Они все сказали друг другу. Слишком много сказали, чтобы понимать, что обратного пути нет. Он смог сдержать слезы, хотя это было непросто. Еще бы… брат Дарио должен был прийти, чтобы сменить ему повязку. И негоже было предстать пред ним в слезах. Обманывать его о причине этих слез, равно как и умалчивать – нехорошо по отношению к тому, кто совершенно искренне беспокоится о нем и совершенно ни в чем не виноват. Поэтому монаха он встретил даже с какой-то улыбкой, робкой немного, усталой, болезненной. Виноватой. Поблагодарил за заботу. И взялся выполнять все его указания, чтобы быстрее поправиться. Он не хотел быть обузой здесь. И не хотел причинять лишнюю боль Элиа, которому и так досталось из-за него. Да, это он, Дамиано был во всем виноват. Влюбился в него. Ставил нелепые ультиматумы, добивался его внимания… и так нелепо и неудачно не свел счеты с собственной жизнью, давая Фарнезе новый повод для горестей. Он даже украдкой думал о том, что если есть этот самый Господь, в которого тут так истово верят, к которому обращаются, на которого уповают, то пусть он смилостивится и поможет Элиа забыть, избавиться от чувств, которые мешают этому самому Господу служить.
Так что Эриццо хоть и оставался печальным, но быстро шел на поправку, выполняя все предписания брата Дарио. Заточения своего добровольного, правда, не покидал. Довольствовался воздухом из окна, которое открывал, но никогда из него не выглядывал, боясь увидеть в саду его, своего единственного возлюбленного, мысли о котором все равно приносили боль. Раньше эта боль была скрашена хотя бы толикой надежды на то, что что-то может измениться, но после последнего разговора стало понятно, что надеяться не на что. Он окончательно потерян для него. И нет никакой возможности быть с ним, греться в лучах его любви. Сны о робком счастье более не посещали его, как и не было больше визитов брата Элиа, который свое обещание держал, простившись с ним навсегда.
И вот, вечером через несколько дней к нему вновь, как всегда, в то же самое время, пришел брат Дарио, чтобы сменить повязку, сказал, что утром ее уже можно будет не накладывать. И добавил, что он вполне доволен своим пациентом на этот раз. Дамиано тепло поблагодарил монаха. И хотел было углубиться в чтение снова, когда его визитер и лекарь протянул ему четки.
- Брат Элиа просил передать это. Прощальный дар. Так он сказал. Он будет молиться за тебя, Дамиано.
Эриццо побледнел и осел на кровать, сжимая четки пальцами, кивнул, сбивчиво бормоча слова благодарности, стараясь не выдать своим поведением, что новость эта была словно гром средь ясного неба. Да какое там ясное… еще с утра заволокло тучами, будто даже природа предвещала, что более для юноши это солнце не взойдет больше. Никогда он не увидит того, к чьим ногам бросил бы собственную жизнь, если бы только он принял… но он не хотел. Да и все это было для него только грехом. Ничем более. Дамиано не мог бы при всем желании счесть, сколько он так просидел, словно в трансе, оглушенный, расстроенный, на постели, сжимая четки. Смотрел в одну точку, пока, наконец, не встал резко со своего места, исполненный какого-то безумства, решимости, подобие которой было тогда, когда он зашел в покои гостя своего в палаццо дожа, своего отца. Теперь он знал, где келья монаха Элиа. И ничто не смогло бы остановить его. Даже, пожалуй, все адское воинство, вместе взятое. Вот в Ад он почему-то верил. В Ад для себя. И знал, что им станет жизнь на земле для него, если…
Тихонько постучал – скорее, просто обозначая собственный приход, нежели прося дозволения войти. Молча переступил порог кельи, также молча затворил за собой дверь и, лаская четки пальцами, воззрился на Фарнезе.
- Вы берете плохой пример с меня. Вы напрасно уезжаете. Завтра… завтра же меня здесь уже не будет. Брат Дарио сказал, что я уже могу покинуть эти стены. И, коли это так беспокоит вас… я обещаю, что если и уйду из жизни раньше положенного срока, то только из-за нелепой случайности. Вроде той, что имела место быть на днях. Я не искал встречи со смертью в тот день. Я лишь защищал честно заработанные средства к существованию своих товарищей, не более того. И да… - он судорожно вздохнул, подошел к Элиа и, взяв его за руку, вложил в нее четки, - мне не нужен этот прощальный дар. Я и без того всегда буду помнить вас. – Дамиано на миг чуть прикусил губу и отошел на шаг. – Буду помнить тебя. Мне жаль. Мне очень жаль, что я причинил тебе столько ненужной боли. Переживаний. Надеюсь… что твой Бог поможет тебе забыть об этом. Или… если будет вспоминать, то лишь с улыбкой. Прости меня за всё.
Он снова приблизился к нему и поцеловал. В щеку. Не посмел большего. Но так… хоть на краткий миг ощутил его близость. Тепло. Его вкус и запах. Все то, что ему предстояло запомнить и сохранить на все то время, что отпущено было свыше.

+1


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Альтернатива » Fuggi il piacer presente, che accena dolor futuro [FINE 2015.06.02]