Кровь и кастаньеты

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Альтернатива » Fuggi il piacer presente, che accena dolor futuro [FINE 2015.06.02]


Fuggi il piacer presente, che accena dolor futuro [FINE 2015.06.02]

Сообщений 31 страница 60 из 80

31

Вот и все. Последняя ночь, беззвездное, затканное низкими тучами небо. О чем оно плачет? Элиа, прижавшись лбом к прохладному мутному  стеклу, вглядывался в заоконную беспросветность - такую же, каковой стала жизнь его. Удивительно, но ни боль, терзавшая его неотступно, ни сомнения, ничто не пошатнуло веры его. И теперь, в эти безмолвные, тягучие минуты, он старался перенестись в те светлые времена ничем не омраченного детства. Мама, я хочу петь, как ангелы! Многого тогда не понимал маленький сын сенатора Фарнезе. И никогда не стал бы одним из них - несуразных, с непомерно длинными руками, недомужчиной - нет. Отец бы никогда не допустил. Но уж лучше бы так... Впрочем, и те не лишены были страстей, желаний. И они были свободны. Но разве не сам он выбрал монастырские стены? Единственное, что было ему доступно. И если бы не давняя договоренность отца с дожем... Что толку думать о пресловутом "если бы"? Элиа словно ото сна очнулся, медленно отошел от окна, успев разглядеть на запотевшем стекле туманные буквы Dami... И эти стер широким мазком ладони. Последняя ночь. Поутру он уедет, на месяц или на год. В Монтекассино Дамиано не станет искать его. Да и с чего взял Фарнезе, что тот - станет? Ведь ни разу ни слова не передал, не позвал. Не попытался увидеться... Выходит, что отрекся от невозможной любви своей? Да только отчего-то радость эта для Элиа была окрашена грустью беспросветной. Ведь ждал, не смея себе в том признаться. Ждал. И мечты грешные между урывками беспокойного сна.
Стыдные желания, лихорадочный жар в теле. Стоило лишь глаза закрыть - и чудились ему объятия жаркие, неистовые поцелуи до соли на губах, жаркий шепот в непроглядной темени. Будь со мной. Все прокляну, пойду за тобой на край света, только не оставляй, дай мне поверить в тебя! То в ознобе, то в горячке метался по постели, едва не плача, проклиная себя за слабость свою. И после - на каменном полу распластавшись, словно это могло утолить жар, рвущий изнутри, взывать к Богу, и... и ждать.
От стука в дверь Элиа вздрогнул, обернулся резко, ни мгновения не сомневаясь в том, кто пожаловал к нему в столь неурочный час.
- Зачем вы пришли, синьор Эриццо? - спросил тихо, не делая ни единого шага навстречу. - Я очень рад, что вам намного лучше и вы встаете. Благодарение Господу и заботам брата Дарио. Не думайте, что я бегу от вас. Отец Анжело отправляет меня в другой монастырь на некоторое время. После я вернусь.
Ложь жгла язык, а присутствие Дамиано грозило лишить Элиа последних крох воли. Я никогда его больше не увижу, никогда, никогда... Это "никогда" похоронным звоном долбило виски, так, что замолчать пришлось, стиснув зубы. Никогда. И нет ничего, кроме неизбежности этой, и не стереть ее, как не разогнать застившие лунный свет тучи.
Ложь... Оба лгали, укрывая взгляды в темноте тесной кельи. Воздух вот-вот заискрится, вспыхнет, сожжет обоих. Нет спасения, нет выхода...
- Ты... ты отказываешься от подарка? - прошептал, покачал головой, разжимая пальцы. Четки с глухим стуком упали под ноги.
- Что ж... - Элиа покачал головой. - Не бери. Уходи, забудь все, не нужно меня помнить, и обещания твои мне не нужны! - Фарнезе не замечал, что почти кричит. - Зачем пришел? Мог бы просто выбросить! Бог для всех един, и я... я не столь малодушен, чтобы просить у него забвения! Я не хочу...
Элиа тихо всхлипнул. И без того касание пальцев до сих пор руку жгло, а теперь еще и поцелуй, который мог бы быть целомудренным, если бы не жажда, сжигавшая обоих, превращая любое невинное касание в жар адского пламени.
- Уходи же! Не мучай ни себя, ни меня... - прошептал Элиа, пошатываясь, отошел к окну, распахнул его настежь, пытаясь полной грудью вдохнуть сырость надвигающейся ночи. Последней ночи... А не забраться ли на башню и не окончить ли тем мучения их? Морок, соблазн. И поддаться нельзя - каждому дано будет по заслугам и по силам его.  Элиа Фарнезе пока не заслужил покоя. И смиренно принимает неизбывную боль эту, за них обоих, веря, что однажды станет легче. Веря, что Дамиано обретет свое счастье. Не с ним. И так отчаянно захотелось сжать его в объятиях, сказать, что любит, безнадежно любит, с того самого вечера, как впервые его в образе Антонии увидел. Насладиться мгновениями тепла, на которое не имеет права, и отпустить. Прогнать. Чтобы забыл. Но руки сжимали лишь бездушную раму, до боли, до крови, сдирая ногти. Нельзя. Слишком близко падение. И так сладок соблазн.
- Умоляю вас... - едва смог прошептать, не зная даже, тут ли еще Дамиано, или же ушел уже.
Отпусти меня или измени жизнь мою. Сам я не смогу, пойми же! Не от тебя бегу я, от себя самого. Но как же это глупо и бессмысленно!

+1

32

- Отец Анжело отправляет? Так ли?.. – негромко спросил Дамиано, покачав головой.
Не верилось ему, что Элиа говорит ему теперь правду. Бежит. От него, от себя самого. И ушел бы сейчас, если бы не хотел остаться. Знал, что это неправильно. Не по-человечески что ли. Но кто он такой, он ведь так слаб, чтобы противостоять своему желанию быть с этим человеком, которого любит. Нет, не ушел бы сейчас, видя напряженный силуэт у окна.
«Бесполезно умолять меня…»
- Нет. – Отозвался Эриццо. – Нет. – Повторил он чуть громче.
«Я, видимо, становлюсь очень жестоким, если не могу более внимать мольбам, ко мне обращенным. Да еще и таким… мольбам любимого человека…»
Медленно, словно какой-то морок, туман липкий преодолевая то краткое расстояние, что было меж ними. Расстояние, которое казалось несоизмеримо большим. С трудом преодолевал, не зная, зачем решился на подобный отчаянный и нелепый, как казалось бы, шаг.
- Я не уйду. – Почти вплотную оказался рядом с ним. – И не отпущу тебя. Пойду во второй раз на поводу собственных чувств. А не здравого смысла. Хотя, может, это он и есть.
И вот теперь уже вплотную, мягко обнял его, словно нежные объятия могли заставить монаха расслабиться, сбросить это огромное напряжение, что вызывали в нем противоречия, явно рвущие его на части. Почти с усилием развернул его лицом к себе, глядя ему в глаза взором своим, почти и не читаемым в полутьме кельи. И что же сказать ему? Как его утешить?
«Что же я делаю? Он ведь избрал свой путь уже, а что же я? Каков подлец…»
- Я не смогу без тебя жить. Пусть и так… пусть я лишь видеть тебя смогу. Пусть лишь невинно касаться рук твоих… пусть… пусть это будет мукой для меня. Я привыкну к этому. И буду довольствоваться хотя бы этим. Ты… никто не должен страдать из-за моего эгоизма. Я… я давно распознал свое счастье. И не мыслю существования без тебя. Прошу тебя, Элиа. Позволь… позволь хотя бы видеть тебя…
Он говорил без надрыва, без слез, которые, кажется, уже все выплакал. Ведь никаких слез не хватило бы, чтобы оплакать тусклое существование без него. Он не умолял. Не просил. Смирился. Смирился с неизбежным, решив для себя во что бы то ни стало получить хоть что-то. Хоть жалкие крохи, которыми он будет дорожить. Воспоминания, которые он будет беречь.
Дамиано обнял его мягко, так, чтобы монах, если бы пожелал, мог легко избавиться от этих объятий. Прижался щекой к его плечу, не закрывая глаз, глядя в одну точку, гадая, будет ли этот момент последним теплом в его жалкой, ничтожной без Элиа жизни. Или же выторгует он себе крупицы счастья, которые мог бы получить. Как жаждал он его поцелуя теперь. Но даже на это не решился. Не смел. Боялся, что тот, кого он любил более жизни, оттолкнет его, выгонит прочь. И тогда… тогда он никогда более не увидит его. А вот сможет ли он справиться с этой болью утраты… большой вопрос. Как показывала история прошлых его дней, это было маловероятно. Тем более теперь, когда он сам не знал, на что окажется способен совершенно отчаявшийся и все потерявший человек. Человек, потерявший свет собственной жизни.
- Не прогоняй меня, Элиа. Не беги.
«Я научусь радоваться хотя бы редким встречам. И беседы с тобой будут мне за счастье. И спать мы будем как супруги после золотой свадьбы. На разных постелях. В разных покоях. Возьми с меня слово… и я более ни о чем не попрошу. Никогда…»

+1

33

Чего Элиа ждал? Верил ли в то, что Дамиано уйдет из его кельи, из его жизни, оставит один на один с вечной ночью? Фарнезе о том не думал вовсе. Постыдно бежать желал, из одного греха в другой впасть. Страдать и гордиться собой? Да кому это нужно? Он не свят, не силен, он - ничто, песчинка. И принять какое-либо решение - собственно, сделать то, что давно должен был бы... Не смог. Ведь стоило только проявить решительность, отказаться от Дамиано раз и навсегда, и не прикрывать благими намерениями недопустимые желания свои... Для чего желал видеть и говорить хоть изредка? Не для того ли, чтобы мучить обоих, каждодневно подвергая пытке, ничем не оправданной? И вот теперь только, а не поздно ли бежать, Элиа?
- Уходите... - повторил глухо. - Нельзя вам быть здесь.
И тепло объятий лишило остатков воли. Всхлипнул, тряпичной куклой вдруг обмякнув, не имея сил даже рукой пошевелить, не говоря уж о том, чтобы оттолкнуть. Медленно, словно во сне, обернулся, вдруг покоряясь ему, ничего перед собой не видя. Лишь обрывочные воспоминания, лишь туман, и стены кельи тесной тонули в нем, позволяя видеть сквозь - давний вечер, разговор у фонтана, и другую комнату, роскошь ее. Главной роскошью которой был он, Дамиано...
- Земная любовь жестока... - заговорил, наконец, Элиа, в качающемся полумраке взгляд юноши ухватить пытаясь, проникнуть в душу его. - Но есть ли что-то прекраснее этой жестокости? Теперь ты готов принять то, что я могу тебе дать, и довольствоваться этим? - Фарнезе кончиками пальцев, словно слепой, коснулся нежного лица Дамиано. - Я верил, что мы сможем... Что этого будет достаточно. И вот теперь ты согласен на эту чудовищную малость, а я... - пальцы заметно дрогнули, его теплых губ коснувшись. - Теперь этого недостаточно мне. Но... я не могу.
Фарнезе и впрямь не знал - надолго ли хватит его выдержки, как долго сможет хранить обет целомудрия, если Дамиано, это прекрасное, лишающее сна и покоя наваждение, будет рядом. Сможет ли устоять, когда вот уже силы на исходе?
И вновь объятия эти, в которых хотелось провести остаток жизни своей. Не отпрянул, оказавшись в нежном плену его рук, не в силах унять лихорадочную дрожь. Даже через одежду жар его тела гибкого чувствовал, словно прижимался обнаженным телом к гладкой атласной коже. Как самому себе стыдно и сладко признаваться в желании своем хотя бы дотронуться невесомо, почувствовать...
- Что же мы сделали с жизнью своей, Дамиано? - прошептал Элиа, нерешительно обнимая плечи юноши. Хрупкий какой, нежный... -  Я не стану гнать или отталкивать тебя. Я устал... И пусть будет так, как будет. На все воля Божья. Я много думал о том, что же это - дьявольское искушение или же воля Господа? Почему он допустил любовь эту? Должно быть, я ошибся когда-то, стремясь к тому, к чему не был готов, к тому, что не должно было стать жизнью моей... И теперь наказан, - Элиа не знал, Дамиано ли он рассказывает это, или же говорит с самим собой, осознавая то ли ошибку свою, то ли... пытаясь отыскать в себе осколки уверенности былой, стремлений своих. Собрать, склеить хоть как-нибудь, пусть вкривь и вкось.
- Мне невозможно теперь не ехать, после того, как сам просил отослать меня... Да и ты уж больше не сможешь тут оставаться. Уедем завтра вместе? Нет другого выхода, Дамиано. Нет.
Быть может, Дамиано Эриццо вскоре одумается, разглядит того, в кого так опрометчиво влюбился, и поймет, что не желает для себя жизни такой, любовь угаснет, и он станет свободным...
- Скажи сейчас "да", и иди к себе. Не должны нас видеть вместе. А на рассвете я буду ждать тебя у ворот. Или откажись, но тоже - сейчас, немедленно, пока я...
Он ли предлагает подобное бегство? Отдает ли себе отчет, что неизбежно произойдет между ними, едва останутся наедине?
- Пока я способен отпустить тебя, - закончил тихо, высвобождаясь из тепла его рук. Стоит только лишь раз оступиться, и вот уже летишь в пропасть бездонную. И - не страшно. Одно к другому.
- Ступай...
И пока Дамиано еще так близко, Элиа жарким поцелуем прильнул к его шее, едва сдержав восторженный стон. Еще один шаг к бездне, которая так манила его.

+1

34

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Конечно, не ушел бы сейчас, даже если бы Элиа раз сто повторил свою просьбу. Это было выше сил его, которые давно его покинули рядом с этим мужчиной, ради которого он уже готов был отказаться от собственных желаний, укротить себя, довольствоваться малым… лишь бы тот позволил ему быть подле него.
Он коротко вздохнул. Мечтал бы сейчас в ответ на это мимолетное прикосновение к губам поцеловать его пальцы, но не стал. Не смог, словно немедленно принимаясь воплощать в жизнь сказанное.
- Можешь взять с меня слово… - тихо ответил Дамиано, - и я никогда не попрошу… даже не заговорю о большем.
Нет, он прекрасно представлял, какой мукой, пыткой какой дьявольской будет для него отказ от того, чего он желал. Но… видимо слишком велико было чувство к Фарнезе. Настолько велико, что уверен был: сможет. Пересилит себя, смирится. Будет рад тому, что имеет. А плотское будет воплощать наедине с собой, как было до того уже не раз, когда мечты об этом мужчине неизменно приводили к пороку, к греху, как сказали бы церковники, у которых, кажется, все грех, что так или иначе связано с плотским.
В конце концов, решение обделить себя в желаемом было закономерно. Если выбор сводился к тому, чтобы получать хотя бы что-то или же вовсе ничего, то все становилось более чем очевидно. Он предполагал, что пройдет немало времени, прежде чем полностью откажется от каких-то даже мимолетных взглядов изучающих, прикосновений недвусмысленных и попыток поцеловать его губы, чтобы воскресить в памяти тот первый поцелуй, которому чудом посчастливилось не стать последним.
- Не говори так… - негромко отозвался Эриццо, неслышно вздохнув, - не мне судить, но… я отчего-то уверен, что пройдет время, и все наладится. Все будет хорошо… и ты… лишь укрепишься в вере, потому что избавишься от плотских помыслов… и чувство это… и ты не усомнишься, чья была воля на это чувство, потому что… оно станет чистым… светлым… невинным…
Он не знал, насколько верит сам в то, что говорит. Но чувство его собственной вины было слишком велико. Вины за то, что заставил страдать любимого человека. Довел до того, что тот попросил услать себя…
«Нет… больше не должен я вести себя так, чтобы он даже помыслил… наоборот… я должен делать все так и вести себя так, чтобы ему было легче… чтобы не усомнился больше никогда… как бы мне ни хотелось другого… как бы я ни хотел, чтобы он сбросил с себя сутану, вернулся в свет… нет… я не должен быть эгоистом… я хочу любить его… в той мере, в какой это допустимо…»
И… вздрогнул, услышав предложение. Как же он был близок в этот момент к тому, чтобы бухнуться перед ним на пол, обнять его колени и расплакаться от счастья. Уехать вместе… это же… он и мечтать не смел о подобном повороте событий, а теперь… Он был растерян только первые мгновения, нисколько не сомневаясь в принятом моментально решении.
- Да. Конечно, да. Я приду к воротам на рассвете. – Торопливо отозвался он, опасаясь, как бы Элиа вдруг не передумал о сказанном, не захотел бы назад слова взять.
Выпустил его из объятий своих хоть и нехотя, но благодарно, тепло глядя на него, пока он не совершил недопустимое практически.
- Нет, Элиа… - как бы ему сейчас хотелось, несмотря на слабость свою из-за ранения, отдаться ему прямо в этой келье, хоть и на полу бы… или хотя бы приласкать его… о, он бы запросто испытал наслаждение лишь от того, что имел бы возможность касаться его… никаких сомнений в этом не возникало. Но ведь он уже фактически обещал себе. – Ты не должен… - Дамиано мягко коснулся его руки, позволив себе только это, и отстранил его от себя, - ты потом будешь сожалеть об этом. А я и подавно. За то, что позволил тебе сойти с пути.
Ласково посмотрел на него, а внутри от этого поцелуя все кипело. Да и плоть уже восстала и требовала своего. Но что с этим делать, он знал прекрасно.
- До встречи утром. И спокойной тебе ночи. – Тепло попрощался он с ним, едва ли ни пулей из кельи вылетая, чтобы незаметно вернуться к себе. И лишь там, закрыв за собой дверь, прижался к стене спиной, пытаясь унять сбившееся напрочь дыхание, пальцами одной руки касаясь горящего на коже следа от его губ, а пальцами второй немедля обнимая естество, спуская так быстро, как, наверное, даже в юности не удавалось. С трудом сдержав короткий стон, он, кое-как приходя в себя, избавился от следов своего преступления, присел на кровать и, немного посидев, заставил себя уснуть, чтобы как можно быстрее приблизить время рассвета.
Рассвет, однако, еще даже не случился, до него оставался где-то час. Юноша, проведя ночь в откровенных сновидениях, которые измучили его, вылез из постели, наскоро умылся и оделся, взял с собой остатки ужина, который так и употребил, и был уже у ворот, ожидая возлюбленного в предрассветной тьме.

+1

35

Дамиано прав – не должен. И как же допустил, как смог настолько забыться? И это сейчас… А что же дальше-то станет?
И сам отступил, поспешно, устыдившись порыва своего.
- Сожалеть не буду, - голос Элиа был необычайно тих. – Но и не позволю себе более.
Провожать не стал, отвернулся, метнулся к окну, словно надеялся освежить голову, лицо пылающее подставляя ночной прохладе. Подумать только – на что решился! Не с ума ли сошел Фарнезе? Так в детстве убегают из дому – бездумно, беззаботно, не размышляя о том, как и на что жить, и – где? А все это придется решать, и очень, очень скоро. Одно сейчас представало перед Элиа со всей очевидностью – если он, как и предполагалось, доедет до монастыря, войдет в него, то как же тогда Дамиано? Жить на ближайшем постоялом дворе, и видеться станут изредка. Тогда к чему же все? Юноше бы домой ехать незамедлительно, жить так, как подобает по рождению и высокому положению его. А Фарнезе - однажды вернуться сюда, когда время чуть приглушит боль. Или же не вернуться никогда. Нет никакой разницы, в какой обители жить, какие стены видеть. Везде одинаковое небо, одинаковые дожди и туманы – там, где он будет один.
Но до Монтекассино сначала нужно доехать. И кто знает, что ждет их в пути. Сколько Элиа сможет усмирять свою плоть, постоянно находясь рядом с Дамиано, бок о бок, глаза в глаза? Вот ведь уже… сам… И некого винить.

В том, что Дамиано придет, Фарнезе ни мгновения не сомневался. У того не было ни единой причины передумать, остаться, или же пойти своей дорогой. Быть может после их пути разойдутся, но уж конечно – не теперь. И объяснить конюху, выведшему к воротам запряженного в небольшую коляску смирного выносливого конька, почему это гость уезжает именно теперь – труда никакого не составило.  Ничего странного или предосудительного. Впрочем, объяснять и не пришлось – тот ничего не спросил. Пожелал доброй дороги и запер за отъезжающими ворота.
- Тебе придется переодеться, - Элиа старался на юношу не смотреть, стыдясь самого себя, того, как повел себя накануне. Протянул ему аккуратно свернутую рясу. – Так мы меньше будем привлекать внимания.
Чувствовал себя Элиа неловко. Словно лишившись опоры – той, что давали ему сами стены монастыря, он ощутил себя потерянным, неспособным не то что говорить, но даже и думать о чем бы то ни было. Он не чувствовал себя свободным, и теперь к несвободе этой еще и ответственность прибавилась, муки совести – имел ли он право поступать так? Поставил свое желание недопустимое выше долга. Дал надежду. С самого начала – с первой же встречи – все не так! И винить некого – лишь цепочка лжи, обстоятельств, упрямства и чужой воли. Как выпутываться из этой паутины липкой – Элиа не знал. Разве что покориться, отдаться на волю бурного потока, и пусть либо вынесет на тихий берег, либо швырнет на острые скалы, искалечит, уничтожит.
- Думал ли ты о том, как мы будем жить? – спросил, наконец обернувшись к спутнику своему. – Затеряемся среди людей или же доберемся до места и лгать отцу-настоятелю станем о том, кто ты такой? Что выберешь ты?

+1

36

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]И вот же… пришел. Молчаливый. Нерешительный. Будто бы что-то за ночь кардинально изменилось. Неужто устыдился своего сиюминутного жаркого порыва, поцелуя этого, что до сих пор на коже горел? Скорее да, чем нет. И что же теперь? Каждое слово из него клещами калеными вытягивать придется? Да и не смотрит толком… Так вот, да? Зачем тогда предложил подобное? Ни одного ответа на эти вопросы у Дамиано не было даже близко. Только с ночи чувство вины закралось. И теперь, учитывая то, как вел себя Элиа, оно лишь разрасталось с неимоверной силой. Прав ли он сам был, что согласился? На поводу у своего желания пошел… Теперь Фарнезе постоянно будет чувствовать себя неуютно. И какие там разговоры… какие там беседы с целью узнать друг друга получше, чтобы насладиться тем малым, уговоренным, на что они оба согласились? И этому, видимо, не бывать. И будет Эриццо-младший тенью рядом с путешествующим священнослужителем, будет чувствовать, что общество свое навязал, что подверг монаха испытанию ненужному.
«Только я виноват в этом во всем… с самого начала… когда согласился помочь отцу уладить обстоятельство смерти сестры своей… ничего бы этого не произошло, не реши я поддержать эту жестокую ложь, от которой страдает теперь слишком много людей… даже мой отец, который вполне может и не увидеть меня более… как знать…»
Дамиано молча с готовностью кивнул, немедля напялив рясу, решив, что в этом, определенно, есть здравый смысл. Монах, путешествующий с каким-то юношей – это… вполне могут возникать вопросы. С другой стороны… мало ли путников прибиваются друг к другу, чтобы скрасить дорогу?
«Мы? Нет никакого «мы»… есть ты… а есть я…»
Но вслух этого, конечно, озвучивать не стал, хотя постепенно продолжал накручивать себя самого еще больше, вешая на себя всех дохлых собак и приходя к неутешительным выводам путем различных умозаключений.
- Если бы я был один, я бы, может быть и врал… - негромко отозвался в сторону Дамиано, - но тебе врать не следует. А если мы явимся вместе и совру только я, то вина падет и на тебя. Так что этот вариант следует отмести с самого начала. Первый вариант тебе также не подходит… - продолжил он после небольшой паузы, - ты попросился в Монтекассино. Значит, должен туда явиться. А я… - он пожал плечами, - как раз-таки просто буду жить где-нибудь. Разберусь. Буду приходить в гости.
Как это просто звучало. И как тяжело. Но с другой стороны… он не ждал, что они будут делить кров снова. Это было бы излишним. Незачем ставить веру Элиа под сомнение. И снова вводить его в искушение. Не хватало еще в одной комнате поселиться. И что же это будут за ночь без сна? Наверняка тогда кто-нибудь из них двоих не удержится и… винить себя будут оба. Хотя виноват будет только он, Дамиано. Поэтому и не видел иного выхода, иного пути, кроме озвученного. Ведь любовь – это еще и самоотречение. А в их ситуации продемонстрировать свои чувства у него была масса возможностей.

Отредактировано Дамиан Альварес Кастильо (2015-03-16 13:13:50)

+1

37

Элиа отвел взгляд, моргнул растерянно. Неужели так скоро Дамиано о своей опрометчивости сожалеть стал? Выходило, словно это Фарнезе соблазнил его, как невинную девицу, выкрал, чтобы попользоваться. Устыдился, хоть сквозь землю провались. А ведь они еще не так далеко отъехали.
- Мой грех ляжет лишь на меня, синьор Эриццо, - заговорил негромко, подняв взгляд к стремительно светлеющему небу. День обещал быть радостно-солнечным. Но в душе Элиа гнездились грозовые мрачные тучи. - Вы отрицаете Бога, вам опасаться нечего, - едва уловимая усмешка вспыхнула в уголках губ и тут же погасла, не замеченная. - Вы не понимаете. Ложь эта мало что добавит к прегрешениям моим. Разве не лгал я уже, разве мысли греховные легче лжи? Не говорите того, о чем не знаете, Дамиано. И если я предложил вам выбор - значит, я обдумал все и готов любой из вариантов принять. Но вы вольны отказаться, что и сделали. Согласитесь, странно было бы, если бы я стал вас уговаривать? Я сказал вам слишком много, в надежде на то, что вы поймете и... поможете мне, - Фарнезе подстегнул коня, и тот побежал резвее. - Пусть будет так, как есть. Время и Господь - мудрее нас.
Ну что было сказать? Что будь Элиа ничем не связан - уже давно бы смял алчным поцелуем губы спутника своего, до стона, до срыва суматошного дыхания, повалил бы на не слишком чистое дно экипажа, и вот так, в тесноте, в жаркой похоти... Но разве ж не сказал он ему о том вчера? Ведь не мог не понять. И... если они получат свое больное счастье однажды -
сколько им для того выстрадать придется - ночей бессонных, мучительных судорог того, что сможет на миг заменить удовольствие. Лишь прикрыв глаза - представить... Элиа знал, что сам никогда не решится, но знал так же - что и устоять долго не сможет.
- Я слишком долго ко всему этому шел, и мой уход из мира стал возможен лишь с рождением брата. Да и то отец не желал смириться с моим решением. Я был счастлив, добившись позволения, вы даже представить себе не можете, как я стремился к этому!
Голос Элиа обрел чистоту и силу, те, каковыми отличались проповеди его. Разве же в одночасье можно изгнать то, чем жил годы? Вот только не обернулась бы любовь к нему неизбывным чувством вины? Разве виновен Дамиано в обмане? В чувствах своих? Нет. Элиа ни секунды ни винил его. И чтобы боли не причинять - лучше о том ему не рассказывать.
- Я просил отца, чтобы он не обручал Гвидо слишком рано, просил, чтобы тот хотя бы позволил ему видеть свою невесту... Он обещал мне это, - Винсенте улыбнулся. - Хоть что-то я мог для своего брата сделать. Впрочем, многие шепчутся о том, что ему очень выгоден мой обет. И впрямь - все отойдет ему. Но вряд ли сам Гвидо радуется тому, что я освободил ему дорогу.
К полудню пришлось остановиться ненадолго, перекусить и отдохнуть. Элиа и правда утомленным себя чувствовал - как давно не покидал он маленького городка, точнее - дорога его лежала от монастыря до храма - по праздникам. И вот - целый мир вокруг, словно он никогда прежде его не видел. И теперь, усевшись прямо на траву, безмолвно любовался творениями господними, что окружали его. Шелест ветра, облака, принимающие причудливые формы, запах травы. Как будто ему ненадолго позволили побыть в другом мире. Да, в обители был прекрасный сад, но только тут природа была свободна. Вот бы стать ее частью, слиться с землей, чтобы весной прорасти цветами.
- Раз уж я предложил вам эту авантюру, Дамиано, стало быть и решение принимать мне, - прямо посмотрел в его глаза. - К ночи мы должны добраться до места. И если вы по дороге не сбежите - я представлю вас настоятелю. У вас теперь нет выбора.
Поднялся, стряхнув налипшие травинки. - Поедем. Не хочу, чтобы ночь застала нас в пути.

Отредактировано Андреа Фольи (2015-03-17 09:05:37)

+1

38

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]- Это не совсем так… - вздохнул Эриццо, - я не считаю, что грех ляжет лишь на вас. И я в этом повинен, так что…
Он мельком окинул Фарнезе взором задумчивым, но теплым. Уставился на дорогу, вздохнув, усмешку вроде бы в голосе уловив, но не заметив – не посмотрел на него в этот момент.
- Я надеюсь, что есть что-то, мудрее нас. Ибо… все это… мне некой неразрешимой задачей что ли представляется, которую решить может лишь что-то свыше. И… иногда я ловлю себя на мысли, что, может, и хорошо, если Бог действительно есть. Тогда… можно было бы положиться на него.
«А если он есть… то как допустил эту любовь? Или же любить платонически можно, а остальное, как говорится, козни Дьявола, так что ли? Нет, не понять мне никогда этого, не разрешить дилемму… и… пожалуй… не долго я смогу сдерживать обещание, которое дал и себе, и ему…»
Конек побежал резвее, воцарилось молчание, которое на какое-то время даже неловким Дамиано показалось. Он бы и рад был нарушить эту тишину, но не знал, что сказать. Что было бы достаточно отвлеченным от того, что он чувствовал, о чем думал в этот момент. И был благодарен Элиа за то, что он начал первым. И слушать его… было одним сплошным удовольствием. О, как хорошо он понимал верующих в этот момент… даже не важно было, что он говорил сейчас. Голос его слушать, сильный, чистый… - вот истинное удовольствие для каждого. А ведь все могло быть иначе. Не пади он, Дамиано, жертвой постыдной страсти, влюбленности запретной, обрети он в свое время веру в Бога, сам ходил бы на проповеди, внимал, наслаждался, верил… Чему угодно поверил бы, что говорит Элиа. Пошел бы за таким вестником слова Божьего хоть в крестовый поход, хоть на край света.
- Отчасти я могу понять. Любое достижение цели, когда все складывается так, как мы того хотим, особенно, если цель такая, как ваша – это большая радость, счастье, удача.
«И я бы, может, не познал всех этих метаний и не возжелал бы смерти из-за невозможности любви к тебе, если бы жива была моя сестра. Но тогда… я бы не познал бы любовь к тебе. Пусть она и невозможна, но я бы не узнал, что значит любить так… Отчаянно… что в омут головой, в пропасть, в бездну… Не отправился бы я за тобой, не грезил бы о тебе… Как бы ни было больно мне от этого, но ты – лучшее, что случалось со мной за всю мою недолгую жизнь…»
- Это была очень дельная просьба. Как бы сильны ни были традиции, я всегда считал, что будущим жениху и невесте надобно видеть друг друга до свадьбы. И я надеюсь, что ваш брат будет счастлив в браке с той, с которой его обручат. – Улыбнулся он в ответ. – Знаете, Антония действительно была бы старовата для него. Вряд ли они были бы счастливы, будь моя сестра жива. Хотя… этого никто не узнает, конечно. И, тем не менее… разница в возрасте была бы великовата. – Дамиано расправил плечи, поглядев по сторонам. – Такое наследие – всегда тяжкое бремя. Я и сам не раз жалел, что отец настолько сильно любил мою мать, что не решился на новый брак. Тогда, вероятно, мне было бы проще. Даже если бы моя новая мать не любила бы меня вовсе, я бы знал, что могу позволить себе больше, имея младшего брата. Хотя нужно отдать должное моему отцу… не всякий дозволил бы единственному наследнику то, что разрешил мне мой отец. Все эти мои путешествия… - он вздохнул, - но он в добром здравии. И это самое главное.
Перекусив, он разлегся на травке, сунув в рот травинку и заложив руки под голову, глядя на безоблачное небо. Что и говорить, погода благоволила путешествию. Было как-то легко и спокойно на душе. Вот же – он все решил. Они будут жить порознь. Элиа – в монастыре, Дамиано – на постоялом дворе. И их встречи помогут им разобраться в себе, проявить сдержанность. Непросто это все… но только так возможно находиться рядом с тем, кого любишь, но с кем не имеешь права быть.
- Что? – удивленно ответил Эриццо и сел, вытащив травинку изо рта. – Но мы же вроде как договорились? Почему вы решили мое решение теперь игнорировать и оставить меня без выбора? – Дамиано поднялся с травы, отряхнулся и посмотрел в упор на Элиа. – И в качестве кого же вы меня собираетесь представить, разрешите полюбопытствовать? И… тем не менее, я не могу дать согласие на подобное. Я считаю подобное ваше решение в корне неправильным. И не считаю, что выбора у меня нет.

+1

39

Это брат Элиа, монах, был исполнен любви к каждому ближнему, смирения и благочестия. И не осмелился бы никогда никому навязывать волю свою. Но вот сын сенатора Фарнезе, одного из самых влиятельных людей Италии, таковыми добродетелями обладал в весьма меньшей мере. Оттого, должно быть, и голос прозвучал несколько резко, а в уголках губ притаилась невеселая усмешка.
- Я позволил себе игнорировать ваше решение лишь потому, что вы и сами не знаете, чего хотите. И кто-то должен принять это решение за вас. Чего вы ждали, Дамиано, когда добивались моего внимания, говорили о своей великой любви? – Элиа влез в коляску, кивнул спутнику, дожидаясь, когда и тот усядется, прежде чем тронуть поводья.
- Чего ждали вы, соглашаясь ехать со мной? – продолжил, то и дело переводя взгляд с пыльной дороги на Дамиано. – Еще недавно вы хотели свести счеты с жизнью, мучаясь от неразделенной любви. И вот, теперь, когда я ее разделяю – вы вдруг начинаете говорить мне о моих грехах и о том, как я должен поступать? Я всего лишь человек, – Элиа покачал головой. – Я не упрекаю вас, Дамиано, я понять вас пытаюсь. Но, видимо, я слишком все же отвык мыслить светски, где все так неоднозначно. Разумеется, я ни к чему не стану принуждать вас без вашего на то согласия. Тем более немилосердно было бы лишать свободы выбора человека, который мне дорог.
Действительно ли Дамиано не понял его решимости или же просто не желал понимать, увидеть чуть больше, чем то, что лежит на поверхности – этого Фарнезе не мог угадать. Благочестивые речи, впрочем, он мог бы еще вчера предвидеть, когда в безумном порыве целовал юношу. Однако то ли полагал, что смена обстановки что-то переменит, то ли вовсе ни о чем не задумывался. Позволил себе увлечься, позволил чувствам возобладать над разумом, над долгом. И теперь… Еще немного – и ужаснется речам и поступкам своим. Зачем же тогда уезжать было? – размышлял, исподволь вслушиваясь в мерный перестук копыт. Менять одну обитель на другую не было никакого смысла – все свое Элиа увез с собой. В том числе и невозможность что-либо изменить. Да он же вот едва ли не предлагал себя!
- Простите, что я втянул вас в это путешествие, - прервал затянувшееся молчание, за время которого многое успел передумать. – Вы вольны уехать в любое время, когда пожелаете. До того же времени мы с вами, как и договорились, будем видеться столь часто, насколько то будут позволять обстоятельства.
Нужно будет еще написать отцу. Неизвестно ведь, сколько Элиа пробудет здесь. Быть может – всегда. Нужно только отдохнуть с дороги, придти в себя, снова обрести целостность, которая дала трещину. Сумасбродное, несбыточное – если поддаться ему, то… Один он не сможет. Значит – нужно вернуть себе былую стойкость и чистоту мыслей. Господь не оставит – Фарнезе в это искренне верил. Он добр и простит недостойного слугу своего.

В сумерки они добрались до города, уставшие и пыльные. Элиа остановил лошадь у постоялого двора, обернулся к Эриццо.
- Обитель недалеко отсюда. Вам нужно отдохнуть с дороги. Пусть ночь ваша будет доброй. До встречи, Дамиано.
Хотелось бы ему, чтобы и его ночь была спокойной. Но об этом – ни слова. Ни намека даже. Теплый открытый взгляд – на прощание. Завтра ли суждено будет увидеться, или через несколько дней – того Фарнезе заранее знать не мог.

+1

40

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Слушал и понимал, забираясь в коляску, что вот если Элиа он еще как-то знает, что Фарнезе, сына сенатора – почти нет. И отчего-то думалось, что останься он в миру, сыном своего отца, повстречайся они тогда при ином стечении обстоятельств, вряд ли было бы нечто похожее. Попользовался бы, а потом переступил. Скорее всего, так оно и было бы.
- Я знаю, чего я хочу. – Тихо ответил Дамиано. – А вот чего я ждал… это другой вопрос. Невозможного я ждал. Хотя, может, и хорошо, что этого невозможно не случилось. Человек не должен получать все и сразу. Это сильно его, человека, портит.
Вздохнул, глядя прямо перед собой, с трудом поднимая взгляд на собеседника, понимая, что иначе будет попросту некрасиво.
- Да просто… - он всплеснул руками и закусил губу, вновь опуская голову, - ну как же так! Я уверовал, считайте в вашу святость что ли… в то, что мои желания по отношению к вам… это что-то из разряда «если небо и земля поменяются местами», отступил на шаг, решив, что должен обуздать собственную страсть, довольствоваться тем, что вы мне предлагаете… а вы… говорите мне такое. Я… - он украдкой посмотрел на Элиа, - по-прежнему считаю, что правильнее мне прийти к мыслям о платонической любви. Ну не хочу я причиной быть вашего грехопадения! Это… это же… я не знаю… - он снова вздохнул и отвернулся, глядя вбок, на дорогу. – Это возвращаясь к вашему вопросу о том, чего я ждал. О невозможном. Если бы еще тогда вы вдруг решили вернуться в свет, отринули ваши мечты, к которым столько шли и лишь появление брата позволило их реализовать… вот это было невозможным, чего я тогда хотел. А теперь… - Дамиано взглянул себе под ноги, - я считаю это эгоистичным с моей стороны. Глупым. Жестоким. Желанием избалованного мальчишки, который хочет получить желаемое немедленно. Кто я такой, чтобы желать сломать то, что вы годами строили? Да никто. Возомнивший о себе… вовремя одумавшийся. Хотя нет. Не вовремя. Поздно. Раз семя сомнений в вашей душе уже заронил. Как жаль, что я не верю в Бога… - горько усмехнулся он, - возможно, если бы верил, нашел бы и добрый совет, и утешение, и знак… Но увы. Хотя… - вздохнул, - может, пора менять собственные взгляды. Что-то не очень философские труды справляются с вопросами душевного равновесия.
И чем дальше, тем больше ужасался. Как он мог так далеко зайти? И хуже было то, что он ничего не мог поделать. В любой момент был готов вырвать у него поводья, натянуть их, чтобы с жаром нерастраченной страсти прижаться к его губам, вжаться в его тело, чтобы его тепло почувствовал, все то, что он мечтает отдать ему, подарить. И какому богу нужно помолиться, чтобы найти в себе силы на подобное сумасбродство, грехопадение? В пору было заплакать, но как же глупо он бы выглядел в этот момент.
- Я рад, что мы достигли соглашения в этом вопросе… - тихонько отозвался Дамиано, с какой-то обреченностью почти глядя прямо перед собой. – Я буду ждать встречи с вами. Я буду… надеяться на нее.
Сумерки… прекрасные сумерки, которым прежде радовался как ребенок, а теперь боялся. Ибо это всегда значило одно – одиночество и мысли, снедающие его изнутри. Желания, сжигающие плоть. Еще одна ночь вдали от него. Теперь точно был уверен – как бы близко они ни были, они будут бесконечно друг от друга далеко. И теперь… видимо, уже не имело значения, спят они в одной постели или в разных уголках мира. Порознь.
- Спасибо. Я отдохну. И вам желаю отдохнуть. Доброй ночи, Элиа. И до встречи.
Сутану он, конечно, снял, спрятал. Ни к чему являться на постоялый двор в таком маскараде. И вот когда остался наедине с собой, рухнул на постель, зажмурившись, вжимаясь лицом в подушку. Он лежал так очень долго, изводя себя, накручивая, пока почти беззвучно не пожелал у Господа, чтобы он, мудрый и всезнающий, не воздал каждому из них двоих то, что нужно более всего. По разумению своему. Да, он бы хотел, чтобы по утру Элиа проснулся, начав жить словно с чистого листа, позабыв обо всем. А он, Дамиан, не проснулся бы вовсе.
Не сбылось.
На утро, спешно позавтракав, Дамиано отправился в обитель, обнаружив и там прекрасный цветущий сад, еще более пышный и обширный, нежели тот, что они покинули еще вчера. Сказал, что хотел бы поговорить с братом Элиа, сказал, что будет в саду и подождет, сколько нужно, если у него найдется время.
«А вдруг… вдруг это только мне не повезло, а моя просьба в отношении него была услышана? Ведь он и так слишком много страдал из-за меня…»

+1

41

Монастырь поражал своим величием. Элиа даже немного растерялся – и вот в этой роскоши ему предстоит жить? Вошел не сразу, оглядывая живописную местность и строения монастырского подворья, любуясь, уже заранее предвкушая, как будет проводить время в местной обширной библиотеке, изучая и переписывая древние рукописи, как… Здесь он намерен был обрести покой, за тем и приехал. И сейчас, идя за братом-привратником по окруженному галереями двору, искренне верил в то, что намерениям его суждено сбыться.
Приняли его тепло, и вопросов лишних никто не задавал. Впрочем, суетная болтовня была и в прежней обители не в почете. Отец-настоятель внимательно прочел письмо отца Анжело. Сам Элиа не знал о его содержании, но после того, как отец Себастьян похвалил его за решение посвятить свою жизнь служению Господу, догадался, что там чуть ли не все его жизнеописание изложено. Лишь смиренно склонил голову, гадая – что еще может содержать в себе письмо и на какие вопросы придется отвечать после. Сейчас же хотелось одного – остаться наедине с собой.
Фарнезе проводили в келью и оставили одного. Предстояло разобрать немногочисленные вещи свои, смыть с себя дорожную пыль, и написать отцу. На новый день Элиа возлагал большие надежды. Прежде всего – нужно будет ознакомиться с обителью, проникнуться жизнью здесь, правилами и устоями. И приняться за дело. Чем меньше будет у него свободного времени – тем меньше будут мысли изводить его. Особенно вот эта – о том, что ведь все могло быть иначе уже сегодня, быть может – в эти самые мгновения. Подумать только – они весь день провели вместе,  были так близко! И он сам едва не переступил черту, из-за которой уже не смог бы вернуться. И как знать, быть может только благодаря внезапно проснувшемуся благоразумию Дамиано не случилось между ними ничего, что навсегда изменило бы жизнь обоих.
И как же много он сказал, непозволительно много… Предлагал себя! Элиа даже зажмурился – вот где стыд-то. Должно быть, совсем сошел с ума, если осмелился, к тому же после того уже, как Дамиано согласился на любую малость. Если б силы нашлись и решимость – того и гляди немедленно отправился бы на постоялый двор, повиниться, покаяться – не перед Богом – перед ним.
Фарнезе знал, что никогда не сможет ни забыть, ни чувства своего из сердца вырвать. Но он сможет другое. Сможет более не тревожить юношу ни намеком единым, ни даже тенью намека. Он сможет, должен. Ради них обоих.

Проснулся Элиа привычно рано, едва в окошко пробралась робко рассветная дымка. События дня минувшего вмиг припомнил, да долго размышлять о том не дали ему. Привычная жизнь монастырская уже вторглась - молитвой утренней, трапезой. После Элиа в библиотеку проводили.
- Работать здесь будете, брат Элиа, - библиотекарь, заметив восторженный взгляд Фарнезе, едва сумел улыбку скрыть. - Вам ведь уже приходилось подобным заниматься?
- Да, но у нас библиотека намного скромнее, - Элиа никак не мог взгляда отвести от множества огромных стеллажей. И даже предложение осмотреть прочие помещения и территорию аббатства, казалось, не произвело на него впечатления. Будто и не расслышал.
- Если позволите, я бы хотел приступить немедленно, - он словно бы извинялся за отказ свой, такой горячей просьбой прикрытый. И впрямь - этого зала ему достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым и не думать ни о чем.
Фарнезе не знал, сколько прошло времени, и не сразу даже откликнулся на зов. Вскинулся, взгляд непонимающий на стоящего рядом монаха поднял.
- К вам посетитель, брат Элиа. Он ожидает вас в саду.
На юном миловидном лице читалось плохо скрываемое любопытство - а как же, лишь вчера вечером прибыл этот брат, а сегодня к нему уже гость пожаловал!
- Благодарю, я сейчас выйду.
Ни мгновения не сомневался Фарнезе - это Дамиано. Более некому. Сердце гулко забилось. Но пока шел по коридорам, миновал длинную галерею - сумел себя в руки взять.
- Рад видеть вас, - взглянул тепло, мягко. - Как вы устроились? Все ли спокойно? Здесь великолепный сад, как впрочем, и многое другое. А я еще так ничего и не успел осмотреть, кроме первого двора – должно быть, вы там и проходили, когда шли сюда. И библиотеки… Это невообразимо, знаете… - Элиа даже улыбнулся. -  Не откажете мне в небольшой прогулке, Дамиано?

+1

42

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Едва ли ни до последнего Дамиано думал – а вдруг не придет? В делах ли погряз, усердно молится ли… да мало ли забот у монаха? И вот – пришел. И взгляд такой… да, душу бы продал, чтобы он всегда так на него смотрел. Хотя бы так… но возможно ли это? И сколь долго сам сможет довольствоваться этим, исполнять данное себе же, прежде всего, обещание? Ни на один вопрос не было у Эриццо ответа. А ведь всю ночь пытался хоть на один из них ответ получить. Все без толку. И ведь не скажешь «будь, что будет», только они вольны принимать решение. Или он сам. Один. Казалось, что возможно было все, пока они путешествовали вдвоем вчера, но, согласись он поддаться собственным эмоциям, желаниям… стал бы тогда корить себя, упрекать? Наверняка. Вот чем обернулось бы сиюминутное удовольствие, порыв, которому бы он всецело вверился. А ведь так хотелось. И сон, чертов сон, который послан ему был толи в качестве проверки, то ли в наказание за мысли его, только усугублял не отпускающее его чувство вины. Во сне он снова пришел в комнату Элиа, когда тот оставался на ночлег в палаццо его отца. И поцелуй этот, объятия мимолетные, были отнюдь не финалом произошедшему между ними тогда. И возлежал он с ним на ложе, отдаваясь всеобъемлющей страсти, которая едва ли до утра не отпускала их тела. Так что еще утром, с первыми лучами солнца проснувшись, не знал, радоваться ли такому сну, в котором все сбылось, или же горько плакать о том, чему не сбыться в жизни. И как, как после таких сновидений в глаза ему смотреть? А придется. Нужно. Ведь собственные слова следует и действиями подкреплять, не так ли? Как бы тяжело ни было…
Поднялся со скамьи, улыбнулся в ответ.
- И я рад вас видеть. Сад я уже успел оценить. Это какое-то неземное великолепие. Впрочем, мне кажется, все сады близ таких мест, что я успел увидеть за свою жизнь, должны символизировать, должно быть, некое подобие райских садов. Мне так кажется… - проговорил он с улыбкой. – Я с удовольствием прогуляюсь. А что до библиотеки, - тут он и сам снова улыбнулся, охоч был всегда до чтения. Да и отец, продолжая начинания деда, продолжал библиотеку в палаццо пополнять. Так что далеко не всегда Эриццо-младший был веселым повесой, за книгами сиживал часто, находя в них зачастую куда более интересную для себя компанию, нежели среди сверстников, которым в силу благосостояния, иной раз было мало надо – одни развлечения пустые, которые не давали ровным счетом никакой пищи для ума. – Так тут мне даже в пору позавидовать вам. Я непременно прогуляюсь до лавки сегодня же, чтобы найти и себе достойное занятие. Наверняка дома я далеко не все книги перечитал. Да даже если и так… вдруг… - с тихим смешком добавил он, - то вполне готов освежить воспоминания и впечатления от уже прочитанного.
Они неспешно мерили шагами сад, а трава под ногами казалась изумрудной почти, куда более яркой и сочной, нежели вне монастырских стен.
- А знаете… - нерешительно начал Дамиано, - этой ночью я впервые, кажется молился. Вполне осознанно даже… вы ведь знаете, что более всего меня тревожит. Но вряд ли Бог может услышать молитвы человека, который столько лет осознанно игнорировал его существование. Хотя… может и услышит. Через какое-то время. Когда сочтет, что я стал в достаточной степени искренним в отношении к нему. И стал полагаться на его мудрость. – Он задумчиво посмотрел на Элиа и продолжил. – Скажите, а возможно ли понять божий замысел? Я в большей степени скептик, вы же понимаете… и я всякий раз хочу понимать, если отталкиваться от божественного существования, что же он… Он имел в виду, посылая то или иное. И вообще… как понять, что есть его замысел или посланное им испытанием, а что есть, как говорится, козни Дьявола? Я много литературы в свое время изучал, но ответа единственного не дает никто. И каждый ведь, по сути, может трактовать все это так, как пожелает… Вот взять, к примеру, вас и меня. С одной стороны, смело можно сказать, что эти чувства, - он понизил голос, - это же грех. От лукавого. С другой стороны, в любви как таковой ничего плохого нет. А вот что-то большее можно расценивать как испытание, которое Он мог послать нам обоим. Вам, чтобы вы укрепились в правильности выбранного вами пути и в вашей верен, а для меня… да хотя бы для того, чтобы я эту самую веру обрел. Я размышлял об этом сегодня едва ли ни цельную ночь, пока меня не сморил совершенно постыдный сон. Но к какому-то ответу для себя так и не пришел.

+1

43

- Думаю, что насчет райских садов вы абсолютно правы. Быть может, сейчас я и найду для себя скромный уголок, как в прежнем монастыре. Привык, - вроде как извинился за это недостойное земное чувство. – Видите, как прекрасно воображение человеческое, и попытки воссоздать то, чего никто из живущих никогда не видел?
Наверное, монаху не подобали высказывания подобные. Но как-то странно Элиа настроен был этим утром. В том ли дело, что взялся переписывать книгу светскую, или же теплая близость Дамиано тому способствовала? Местами тропка сужалась настолько, что двоим становилось тесно идти бок о бок. И кому-то нужно было бы сделать шаг вперед или назад, но – ни одному вроде бы этот простой жест в голову не приходил. Так и шли, касаясь друг друга. Впрочем, Фарнезе с радостью какой-то обреченной отметил, что эти касания невзначай – не пробуждают мыслей недостойных. Ему было хорошо и тепло. Так, что даже сам себя укорить ни в чем не смог бы. И снова надежда затеплилась на то, что все наладится на этот раз, и оба будут избавлены от страданий. К тому же и тема вот благодарная нашлась, неисчерпаемая и неопасная – книги. Да только вот… Пожалуй, впервые Элиа задумался о том, чем же будет занят Эриццо?
- Вы полагаете, что чтение сможет занять все ваше время? – спросил осторожно, готовый в любой момент вернуться к восхвалениям местного сада и архитектуры. – Чем же вы намерены занять себя? К сожалению моему – мы не сможем видеться столь часто, чтобы вы не чувствовали себя обделенным и одиноким.
И впрямь. Целыми днями просиживать даже над самыми увлекательными книгами – однажды наскучит. Тем более, Дамиано не производил впечатление домоседа, которому достаточно для счастья четырех стен и чужой фантазии, облаченной в переплет. Хотя фантазии эти зачастую помогают сбежать от неприглядной реальности, отрешиться от дум – не всегда простых и радостных.
- Господь слышит каждого, кто обращается к нему, - Элиа внимательно посмотрел в глаза своего спутника. Уж не ответ ли на незаданный вопрос желал в них увидеть? О чем вы просили? Промолчал. Знал ведь и без того – о чем. А если бы спросил – тут и расписался бы в собственной недостойной жажде слышать. Нет, не поклонения желал, но – той самой любви, которой не оставили ничего кроме взглядов, ее, облеченную в слова, в сладостный звук, который прекраснее всего, что доводилось Элиа слышать за всю его жизнь.
- Но дается каждому по вере его. Не всякое желание может быть исполнено, и уж конечно – не тогда, когда просьба была услышана. Впрочем – и такое тоже случается. Но зачастую немедленное исполнение желаемого – суть наказание. Что же до понимания замысла божия… - Элиа приостановился, огляделся вокруг, словно истина должна была снизойти на него немедля, из ниоткуда, из напоенного ароматом травы и цветов воздуха. Не случилось. – Вера не предполагает понимания. Пытаться понять – значит поставить под сомнение. Вы сами сказали, что читали много – стало быть, не ждете от меня изложения того, что вам и без меня известно? Мое же мнение может отличаться, особенно теперь… Мы можем быть не согласны с той долей, которая нам уготована. Вы ведь и теперь не можете со смирением принять то, что…
Опасно было вести разговоры здесь. Монахи умели передвигаться по-кошачьи бесшумно, и кто знает – не стоял ли сейчас кто-то из братьев за тем вон кустом? Да и вольнодумие свое, которое Фарнезе не окончательно оставил, могло плохую службу сослужить. Не из страха наказания, а из опасений лишиться того немногого, что им удалось сотворить для себя.
- Ответа вам никто не даст, Дамиано. И вы правы, говоря, что каждый человек может принимать ниспосланное ему по-разному – в силу веры своей или желаний. В любви нет ничего греховного или постыдного, но ведь мы с вами знаем, о какой любви сейчас ведем речь, - Элиа понизил голос. – И она – несомненно, искушение. Но…
Но как же она прекрасна! – едва не сорвалось восторженное. Прекраснее той боли могло быть только избавление от нее. Не забвением, а объятиями. Несбыточные желания.
- И в один прекрасный день может оказаться, что мы слишком самонадеянны. Или – что мы впали в заблуждение. Но мы с вами говорим сейчас, а тот день – настанет ли… И я вам скажу – если бы я был истинным праведником, пожалуй, и мог счесть вас искушением дьявольским. Но я ни минуты не думал так. А если когда-то стану… Тогда мы более не увидимся.

+1

44

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]- Скромный? – Дамиано тихо засмеялся. Негоже же в таком месте давать эмоциям волю, где все буквально дышит благопристойностью, тишиной, спокойствием. – Нет уж. Это, конечно, расходится с общим положением о жизни в монастыре, я полагаю, но скромным этот сад в целом вряд ли можно назвать. Так что, вполне вероятно, то уголок, который вы облюбуете, будет куда краше и пышнее оставленного вами. Здесь… - он обвел окрестности взглядом, - такое буйство красок, многообразие жизни… я полагаю, что многие растения, прижившиеся тут благодаря усердному труду братьев, были привезены из каких-нибудь миссий и странствий, не иначе. Я далеко не все растения смог распознать, хотя в детстве очень интересовался этой наукой. – Он задумчиво посмотрел себе под ноги. – А что до попыток воссоздать… я не специалист, я только учусь, - виновато дополнил он, - но я смею предположить, что все здесь, на земле, должно быть по образу и подобию. Просто в райском саду собрано, должно быть, все и сразу. Трава зеленее… фрукты сочнее и слаще… Может… - продолжил он, - не вкуси Адам с Евой запретный плод, если бы число людей увеличилось бы на Небе, Бог бы все равно поселил род людской на земле. Только земля была бы точь-в-точь такой, как Небеса. Но… нет. Не заслужили. – Задумчиво подытожил он. – Кое-что я все-таки знаю.
Они шли по узким тропкам, в какие-то моменты соприкасаясь друг друга. И чего стоило Эриццо не поднимать взгляд в эти моменты на Элиа, чтобы заглянуть в его лицо. Но не смог бы, нет. Потому что и знал, и не знал, что увидит там. Одинаково не хотелось узреть и смущение, и чувство вины. В обоих случаях себя бы обвинял. Он ведь сам разбудил в нем эти чувства. Да что теперь. Грешить в мечтах о нем. Еще как грешить… вот, пожалуй, то, что он не смог бы рассказать на исповеди, если бы был вовлечен в религиозный культ, как и полагается. Впрочем… можно считать, что он уже исповедовался. Самому Элиа. Только… тот грехи ему, считай, не отпускал. А Бог вряд ли мог простить такое грехопадение, которое, считай, уже состоялось. Разве что не вошло в окончательную телесную фазу. Да и без того…
- Ну… полагаю, что львиную его долю. Кроме того, я постараюсь побольше гулять, поменьше испытывать себя на прочность в кабаках… - он улыбнулся, - по совету брата Дарио. Это необходимо, чтобы рана окончательно зажила и в будущем меня не тревожила. Да и вы… не беспокойтесь обо мне. Как знать, коль мой интерес настолько силен пока, я не вижу смысла откладывать дело в долгий ящик. И, если я в свое время не пожелал или не смог впустить Господа в свое сердце, то он, с высоты своей мудрости, нашел другой способ достучаться до меня через разум, раз иначе я не могу прийти к нему.
Воспользовавшись тем, что тропа стала шире и вывела их на небольшую полянку, Дамиано отошел от Элиа, чтобы не ставить того в неловкое положение лишний раз, и приник к розовым кустам, вдыхая аромат цветов.
- Что ж. Значит, он услышал меня. – Констатировал негромко. – Возможно, принял к сведению. Или же решил посмотреть, что выйдет из этого.
Дамиано медленно повернулся к нему, мягко улыбаясь. Он почти не слышал, что говорил Элиа про замысел божий. Он смотрел на него. Но не напрямик, чтобы дать пищу раздумьям или эмоциям, а так, невзначай, чуть склонив голову. Любовался им. Любил его.
«Неужели это все, а, Отец Небесный? Только это я получу? Только этим я должен быть счастлив? Так научи меня быть довольным этим… сделай так, чтобы мне этого было вдоволь… чтобы не становилось еще горше от осознания того, что я не совершил окончательного грехопадения, не вовлек его в это все… ты же знаешь, как я желаю этого. И если он призвал бы сам… нет… намекнул бы... взглядом ли, жестом… я бы понял… и… наверняка, сдался теперь… здесь, на благословенной земле он становится сильнее супротив соблазна, укрепляется в вере… а я… будто сам все, что было во мне от уверенности моей и решительности, передал ему, оставшись ни с чем…»
- Я знаю, Элиа. Лишь Папа и епископы, приближенные к нему, согласно катехизису, понимают замысел Божий. Именно понимают. Вот станете епископом, уедете жить в Рим… а потом напишете мне письмо, поведаете, когда вас посвятят в эту сакральную тайну.
Дамиано улыбнулся, невесомо коснувшись пальцами нежных цветков.
- Да. Вы правы. Будет так. Теперь я буду знать. И, если вы однажды не выйдете ко мне, а затем вновь и вновь будете отказывать мне во встречах, я пойму. Но пока я… рад, что могу наслаждаться вашим обществом. Скажите, а какая книга нынче удостоилась вашего пристального внимания? Что-нибудь интересное? – решил перевести беседу в иное русло Эриццо, понимая, что, того и гляди, с языка сорвется что-то иное.
«… наслаждаться вашим обществом… что есть величайшая отрада для меня и мука. Мука для плоти, для совести, для ума, что взялся постичь неизведанное прежде. Для души и сердца мука, что, отчего-то решили впустить в себя слово Господа, дабы страдать от этой страсти еще сильнее. Кто сказал, что в страданиях душа совершенствуется? О, нет… я слишком слаб духом, чтобы вынести подобное для себя. Таким путем я лишь больше начну изводить себя. А мысли о смерти подберутся еще ближе, чем прежде. Сотни демонов будут нашептывать мне, на какие деяния я должен подвигнуть себя. И как знать, на что отважусь… совращу или сорвусь в бездну со скалы, позволю ли клинку пронзить мне грудь, прямо в сердце, чтоб наверняка… подальше отсюда, в твоем забвенье и покое. Найти еще доверенного человека, чтобы письма слал тебе и отвечал на них… душа и разум чтоб твои в блаженстве пребывали, в святости, покое… чтоб не узнал ты никогда об участи, меня постигшей… бездумно, во грехе… и лишь потом, через года неисчислимые, когда познаешь правду, лишь вздох испустишь, покачав седою головой, произнесешь неслышно мое имя, а позже, может, сотворишь тайком молитву… за грешника, что лгал тебе и после смерти, и в адском пламени любить тебя продолжил…»

+1

45

Всякие речи опасны были до крайности, остры, с двойным дном. О чем бы ни говорили они, прогуливаясь по уголку того рая, которого никто из живущих никогда воочию не видел – за каждым словом крылось иное, то, о чем запретили себе вслух произносить. Запретили, не сговариваясь, порядком изведясь и вместе, и поодиночке. Теперь изо всех сил пытались являть из себя картину благостную, невиннейшую, что и удавалось, но какой ценой! И у кого первого броня даст трещину, бурный поток чьих чувств скорее размоет плотину безгрешности? Элиа пытался угадать это, с внимательной теплотой вглядываясь в глаза Дамиано. Легче воздуха себя чувствовал, но вот  взлететь никак не мог, прикованный к земле вполне земным чувством. Удивительно – оно  окрыляло, и  оно же не давало воспользоваться крыльями этими.
- Как много я о жизни не знал, - пробормотал Элиа задумчиво, разглядывая копошащуюся в ароматном свежем бутоне пчелу. Эта хоть знает, для чего живет. Он же был растерян, и перестал понимать – для чего ему нужно то или иное, те простые, раз и навсегда расписанные действия, жесты и слова. Для чего, зачем?
- Хочешь насмешить Господа Бога — расскажи ему о своих планах, - Фарнезе улыбнулся. – Он слышит каждого и дает возможность…
Элиа подошел поближе, к самому уху Дамиано склонился, заговорщическим шепотом спросил:
- Вы всерьез верите в то, что папы и епископы понимают? Я не был бы столь категоричен. Странно слышать подобное от монаха? И именно потому, что вы слышите это, ваше пророчество относительно моего будущего – напрасно и несбыточно. Я слишком много думаю, а это вредит карьере.
Как в Элиа Фарнезе уживалась искренняя, чистая любовь к Богу и вольнодумие – он не смог бы, пожалуй, ответить. Сын сенатора, наверное, всегда будет жить в нем, в тени брата Элиа, но даже из тени той будет заставлять думать, протестуя против слепого, нерассуждающего приятия того, что познал кто-то до него. Ему хотелось – самому. И именно сын сенатора эгоистично настоял на том, чтобы Дамиано не покидал его. Брат Элиа постарался бы убедить влюбленного юношу оставить его, жениться, обрести семью и покой, и сбежал бы, если бы убеждения не возымели действия благотворного.
- Книга… Ах да. Сочинения одного дерзкого соотечественника нашего, жившего три века назад. Новеллы совершенно непристойного характера. Я и представить не мог, что здесь, в святом аббатстве с такой долгой, увлекательной историей, в таком благочестивом месте, могут храниться подобные книги. Мало кто из братьев имеет к ним доступ, и почему такой чести удостоился я – не могу сказать.
Впрочем, к доверию такому Элиа отнесся без должного трепета и благодарности. Без должного же трепета он изучал эту книгу, бесстрастно копируя букву за буквой, рисунок за рисунком, нимало, казалось, не вдаваясь в само содержание.
- Но меня больше занимает некий Кодекс, написанный одним богословом в XI веке… - Элиа жестом пригласил спутника своего следовать за ним. Лучше было идти, сунув руки в широкие рукава сутаны, чем стоять так близко, опасаясь, что даже святость места не спасет от желанных объятий.
- Кодекса я этого еще не видел, однако знаю, что один экземпляр должен находиться в этой библиотеке. И его почитают более опасным, нежели фривольные рассказы. В свое время папа Климент  разослал приспешников с целью обнаружения и уничтожения любой копии этого Кодекса. И даже имя сочинителя постарались вымарать из истории. Судьба его также неизвестна. Говорили, что его поймали и заморили в одном из подземелий. Но быть может ему удалось бежать. И если эта уцелевшая копия – не миф, то мне бы очень хотелось до нее добраться.
Монах ли был так любопытен, или же Элиа Фарнезе?
- Дамиано, - Фарнезе резко остановился, так что Эриццо едва не налетел на него. – Вы молоды, богаты и красивы, Дамиано. Не жаль вам так бездарно потратить жизнь свою, идти возле нее и мимо, смотреть, как тает очередной день, растворяясь в пустоте, и знать, что за ним придет другой – точно такой же? Вам не страшно?  - Элиа схватил юношу за руку, с силой сжал, будто рассчитывая на то, что боль отрезвит его, пробудит ото сна.

+1

46

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Шепот едва ли ни обжег ухо, так что Дамиано потребовалась едва ли ни вся его сила воли, чтобы в единый момент не отстраниться, чтобы не впасть в искушение, которое было слишком близко.
- Я еще не задумывался… верю я в это или нет. Так сказано в катехизисе, так что я лишь констатирую, повторяю то, что написано в священном писании, так сказать… Так принято считать. И верующим, полагаю, следует придерживаться этой точки зрения… - негромко, в тон Фарнезе, отозвался он. – А вот о вреде размышлений карьере… даже не знаю, что вам на это сказать. Боюсь, что тут вы действительно правы. Однако ж, покуда размышления не стали инакомыслием, сомневаюсь, что ваш пытливый ум в самом деле будет препятствием для обретения сана более высокого, которого вы по-настоящему заслуживаете.
Верил ли он сам в то, что говорил? Пожалуй, что да. Почему бы не признать за некую отправную точку, что некий свод божественных истин, в том числе и сам божественный замысел – тайна за семью печатями, которую способны познать и воспринять только упомянутые Папа и ближайшие епископы? Ведь и в мирской жизни есть вещи такие, что понять способны лишь определенные умы. А спусти истину до простого люда – будут разброд, шатания, паника и сумасбродства. Вдруг и божественный замысел таит в себе нечто такое, что лучше не раскрывать умам менее крепким? Как знать. Он-то, Дамиано, точно не узнает, в чем он заключается. А может, смысл куда проще, чем можно себе представить. И заключается в том, что каждому уготована своя доля, своя участь, своя жизнь. В трудах ли мирских, в восславлении ли Господа… тут каждый должен выбирать свой путь и свой крест, как говорится. Возможно, что и эта грешная, запретная, сводящая с ума любовь – тот самый крест, который им необходимо пронести. Смирение… вот чему учат священнослужители. И что же делать Дамиано, который только одной ногой осторожно ступал на порог храма вовсе не праздного любопытства ради? Смириться с испытанием, выдержать его? Признать, что это – пагубная страсть, от Дьявола? Сторониться? Но как он мог? Видеть и не видеть Элиа было едино – пытка. И знал, что, сдержавшись в отдалении несколько дней, примчится снова. И будет стараться не выглядеть, словно побитая собака, понимая, что никакое чувство любви к ближнему, коим пропитаны страницы священного писания, не дозволят возлюбленному переступить ту черту, за которой не будет пути назад.
- Действительно, интересно. Однако… сдается мне, что, то ли ваш сан тому причиной, то ли причина в том, что отнеслись вы к труду этому как к обыденному, не вынесли вы из страниц ровным счетом ничего, чем могли бы по-дружески поделиться со мной, дабы потешить. – Дамиано тихо засмеялся, опустив взгляд. – Впрочем, я могу предположить, почему именно вам доверили этот труд. По всей видимости, причина в том, что настоятель уверен в том, что пребывание ваше в этой обители – временное. Стало быть, знания, возможно обретенные в процессе работы, распространять среди других монахов, не будете. Сами же знаете, что любая книга, даже самая фривольная, может стать источником знаний. В данном случае, исходя от противного. А из ваших уст… проповедь о том, что подобных непотребств следует сторониться, звучала бы вполне… искренне.
«Ибо нет лучшего примера, чем собственный опыт…»
- Как любопытно! – с видимым интересом отозвался Эриццо, услышав о Кодексе, следуя неспешно за Фарнезе. – А вы не боитесь, что… коли вы отыщите этот запретный плод, то участь ваша будет, скажем так, незавидная? Я прошу вас, Элиа, не лезьте на рожон! Не нужно так испытывать судьбу… есть в жизни вещи, которым лучше оставаться в тени. И, очень может быть, Папа Климент был прав, запрещая Кодекс. А еще… - он пожал плечами, - даже если вдруг ваше знакомство с этим опусом у вас случится, как знать, очень может быть, вы разочаруетесь в содержании, а наказание, которое может последовать после того, совершенно не будет стоить удовлетворенного любопытства.
«Вещи, которым лучше оставаться в тени… как верно я сам же и сказал… и одна из таких вещей, видимо, то, чего нам обоим следует сторониться, от чего обоим следует бежать…»
Задумчивый он и не заметил, как Фарнезе остановился, так что почти столкнулся с ним, удивленно поднимая взгляд на его лицо.
- А вам не жаль было в свое время оставить свет и посвятить себя каменным стенам и распятию с книгами? Так почему вы мне задаете вопрос?
Как хотелось высвободиться немедленно, отойти на шаг и, постепенно повышая голос, начать объяснять монаху прописные истины. И плевать, что тот старше, мудрее, опытнее. И что пережил уже все то, что Дамиано еще предстоит пережить. Все эти страсти, метания, молодость жгучую, безумную.
Он и сам не ожидал от себя, что сможет сдержаться. Медленно, с каким-то жестоким блеском в глазах высвободил свою руку и действительно отошел на шаг от Элиа.
- Мне не страшно. – Сухо ответил юноша. – Что вы хотите услышать от меня? – как же тяжело было говорить тихо, хотя эмоции разрывали на части. – Хотите, чтобы я повторил все от и до? О том, что я чувствую к вам? И что даже… - он усмехнулся, - смерть оказалась не властна над моими чувствами к вам? А Бог так жесток, что я решил прибегнуть к нему, чтобы понять, как мне примириться с собой… да что там… да плевать мне на себя. Вы… вы выбрали путь чистый, светлый. И все, что я могу, стать другом, тенью, кем угодно, чтобы не дать вам с этого пути сойти. Подумать только, куда делся мой эгоизм? Я же привык и мог получать все, что пожелаю, едва успевал это самое желание озвучить… Так что же это? Неужто мои чувства к вам – не подлинная любовь в таком случае? – он отошел еще на шаг. – Вы хотите, чтобы я отступил? Чтобы ушел именно что бездарно тратить свою жизнь в пустых словах, деяниях, растворяясь в пустоте, где каждый день в этой роскоши будет похож на другой? Этого вы от меня ждете? Одно ваше слово, Элиа. Одно. И больше вы меня не увидите. Подумайте. Я не тороплю вас с ответом. Я приду за ним позже. А теперь… не смею более отвлекать вас от праведных трудов.
Учтиво склонил голову и, отойдя назад пару шагов, развернулся, уходя прочь.

На следующий же день он, однако не явился. Решил дать Фарнезе время для размышлений. Да и чувствовал за собой вину за сказанное. Слишком резким он в словах своих был, несдержанным, пожалуй. Ведь Элиа говорил из лучших побуждений. А что же он, Дамиано? Отверг, отсек все благие слова, сказанные монахом, повел себя как неразумное дитя. День он провел в обществе книг. И на следующий день, как ни рвалось его сердце к возлюбленному, заставил себя любоваться красотами небольшого пруда в сени изумрудной зелени деревьев в гордом и глупом уединении. И на третий день остался он дома, ибо сновидения его были столь откровенны и греховны, столь явственны и четки, что он не смог показаться после увиденного на глаза любимого.
Лишь на четвертый день осмелился он прийти, усмирив свои желания – благо, что ночь выдалась спокойной и черной. Но спокойствие было мнимым, ибо ввергло его в пучину пустоты и отчаяния. Долго стоял он пред вратами монастыря, прежде чем решился войти. Боялся переступить грань мирского и святого, будто за помыслы его, за сны откровенные должен был быть поражен гневом Господним сей же час. Но и этого не случилось. И вновь попросил о встрече с братом Элиа, сев на ту же каменную скамью среди цветущих и благоухающих кустов, посреди того райского великолепия, что должно отвлекать от мирских мыслей, от помыслов недостойных. Сидел он и ждал, стараясь заранее смириться с ответом, что мог услышать. Знал, что должен будет согласиться с решением Фарнезе. Знал. Ведь дал слово поступить, как тот скажет. Но… сможет ли пойти против собственного желания, рабом которого уже стал? Или же, получив приказ удалиться навсегда, станет подлинной тенью брата Элиа, будет украдкой следить за ним, а позже приходить на проповеди, скрывая лицо… с одной лишь целью – увидеть его снова. Издалека. Послушать его голос. И пребывать в твердой уверенности, что более он не будет повинен в том, что искусил, сбил с праведного пути того, кого любит всем сердцем, а потому готов поступиться собственным счастьем… Дамиано не знал, как поступит, услышав ответ. Оставалось лишь ждать. И время замедлило свой ход. Казалось, что минули часы с тех пор, как он попросил монаха позвать Элиа. И казалось, что тот не придет вовсе, таким образом дав ответ, которого Эриццо так ждет.

+1

47

- Да потому что вы - не я! - Элиа понизил голос до жаркого шепота. Опомнился, что ли, и станет говорить то, что давно должен был? - Нет, мне не было страшно, и теперь тоже. Я ни секунды не сомневался в той жизни, которую выбрал для себя. Я ведь знал и знаю, что меня в ней ожидает. А можете ли вы сказать то же самое о своей жизни?
Фарнезе не стал удерживать руку Дамиано, вместо нее сжал в кулаке пустоту, еще хранящую тепло его кожи. Сунул руки в рукава, упрятывая заодно и волнение, и память о касании, пусть на этот раз вовсе не нежном.
- Не нужно ничего говорить, я на память не жалуюсь, и помню все, о чем вы признались мне ранее. Я убедиться хотел в том, что вы не переменились, а может быть - как раз хотел убедить вас перемениться, - монах вздохнул неслышно. - Никакого другого ответа, кроме того, что я вам уже давал, - не ожидайте. Если бы я мог оградить вас от себя, если бы мог прогнать - я бы давно это сделал. Ступайте с миром.
Конечно, не нужно было говорить с Дамиано в таком тоне, да еще и о материях таких. Слишком ненадежно было равновесие, этот насильный покой. Хрупкую стену выстроили они, договорились о том, что примут судьбу. И если Дамиано мог еще обрести счастье и иную любовь, то Элиа был обречен. Чуть только подуй на пепел, с виду угасший, как немедленно пламя взовьется до небес. И не беда, если поглотит его самого, сожжет дотла, обратит в прах.

На другой день Фарнезе занял место за отведенным им столом в библиотеке, на этот раз стараясь оправдать завистливые взгляды братьев, и вникнуть в суть доверенной ему книги. Однако смысл ускользал от него, терялся в лабиринтах сознания. Запретный Кодекс завладел мыслями его, и Элиа, несмотря на предостережения Дамиано, все же настроен был решительно. Всякая тайна, пережившая века, волновала его, манила к себе. Вчера они с Эриццо не договорили, и Элиа ждал его, хоть и не совсем - и не только - для того, чтобы говорить об интересующем предмете. Очень ему хотелось видеть взгляд юноши, улыбку чудесную, которая могла озарить собой самый ненастный тоскливый день. Подумать только - это Дамиано оберегать его благочестие собирается! Немыслимо, и - так трогательно, до слез. Милый, прекрасный возлюбленный, он достоин лучшей участи, нежели та, что Элиа  навязал ему.

Сложно было узнать что-нибудь более определенное о предмете своего интереса. В Монтекассино Элиа был пока чужим, с ним не откровенничали, но к счастью везде и всегда будут любители посплетничать, поделиться распирающими их тайными знаниями. Главное понять, кто из братьев пожелает с новичком ими поделиться. А повод беседу завязать - вот же он, перед ним на столе лежит. Достаточно было присмотреться ко всем, самого заинтересованного среди них отыскать. Он же и будет самым благодарным болтуном. Монастырские тайны продавались и обменивались точно так же, как и мирские. Хоть и стыдно было, но пришлось разыграть спектакль, сначала едва не носом в книгу уткнувшись, после отстраняясь с таким видом, будто пламя ада вот-вот из страниц вырвется. Улыбнуться, губу покусать. Старо, как мир. И сработало безотказно. Поймал любопытствующий юркий взгляд одного из старших монахов, имени которого Фарнезе не знал. Удивился, ведь ставку делал на кого-то помоложе. Но много ли те могли знать на самом деле, кроме слухов, и без того известных Фарнезе?

Прелюбопытные вещи поведал брат Лука взамен на возможность заглянуть в книгу, над которой работал Элиа.
- Я мечтал, что именно мне поручат переписывать ее, - сообщил он без тени обиды или зависти. - Так хоть поглядеть. Почему ее доверили тебе?
Фарнезе не знал, что ответить. Но кажется, ответа от него и не ждали. Все уже разошлись по кельям, и лишь их дыхание и шепот нарушали тишину библиотеки.

Ночью не спалось. Со слов брата Луки выходило, что Кодекс действительно находится в Монтекассино. Но не общей зале, а в самой дальней комнате обширной библиотеки. В числе прочих пагубных книг, кровавых, запретных. Фарнезе никак не мог понять, для чего же хранить то, чему никогда не суждено увидеть свет, то, за что авторы или почитатели их приняли страшную смерть? Выходит, для чего-то это было нужно.
Ключ от комнаты той имелся у библиотекаря и у настоятеля. Попасть в нее иным путем? Говорят, что есть потайной ход, но где он - рассказчик не знал. Или же опасался сказать. Но самым интересным было то, что некто в стенах аббатства тоже чрезвычайно заинтересован Кодексом. Настолько, что однажды взломал замок и проник в комнату. Откуда у монаха такая уверенность в том, что ночной отчаянный вор искал именно это, Элиа не понял. А расспрашивать не стал. Итак был подозрительно любопытен, особенно для человека, только что прибывшего в аббатство.
Решение виделось одно - повторить подвиг искателя, и повторить успешно. Над этим стоило подумать, понаблюдать.
Отсутствие Дамиано тревожило Фарнезе, и он даже послал узнать, здоров ли синьор Эриццо. Самого его не застали, но хозяин постоялого двора сообщил, что синьор определенно в здравии. Весть эта усмирила поселившуюся было в душе тревогу, но камнем легла. Выходит, обидел он юношу, тот теперь и видеть Элиа не желает. Что ж, может так оно и лучше.
В тот вечер Элиа задержался в общем зале. Обычно подобное не позволяли, но к нему были снисходительны, как к чужаку, который вскоре покинет эти стены. Устало потерев глаза, Фарнезе убрал книгу и письменные принадлежности, задул свечи, и направился к выходу, прекрасно ориентируясь в темноте. Но что-то уловил, звук, вмешавшийся в его шаги. Замер, затаив дыхание. Кто-то направлялся в библиотеку, и этот кто-то явно не желал, чтобы его обнаружили. Он не шел, а крался. Фарнезе спрятался, вжавшись в стену.
Монах вошел, прикрывая трепещущее пламя свечи ладонью. Огляделся. Лица его Элиа рассмотреть не смог. И не совсем понимая, что ему это даст, последовал за вошедшим, крадясь вдоль стены, вскоре понимая, куда направляется неизвестный. Туда, куда Элиа так рвался попасть. Но это волнующее открытие было Фарнезе без надобности - попасть в комнату при постороннем было более чем невозможно. Однако хотя бы посмотреть - этой возможностью он даже из осторожности не смог пренебречь. А напрасно.
Монах отворил дверь, вошел, и осторожно прикрыл ее за собой, оставляя Элиа в кромешной тьме. Наощупь он добрался до заветной двери, намереваясь чуть приоткрыть ее. И приоткрыл. И едва не вскрикнул от раздавшегося грохота. Где и что он уронил, Элиа так и не понял, услышал только стремительные шаги за дверью. Шаги в его сторону.
Раздумывать было некогда, и он помчался прочь, не разбирая дороги, уже даже и не пытаясь сохранять тишину. Какое там, когда незнакомые еще, темные коридоры словно намеренно петляли, дразня его, решив погубить. И сердце бешено колотилось в груди. Если его поймают, то... Дальше даже страшно было подумать. И Фарнезе гнал от себя эти мысли, ругая себя за неосмотрительность, мечтая только об одном - выбраться из лабиринта, укрыться.
- Господи, спаси, - что-то еще шептал, и тут последний поворот коридора вынес его в галерею. Хоть что-то! Огляделся и тенью метнулся в колодцу, присел за ним, прижимаясь к камню, стараясь слиться с ним и немного перевести дух. Вряд ли преследователь погонится за ним и сюда. Выждал время, вслушиваясь в звуки ночи и рокот близкой грозы. Еще немного, и можно вернуться в свою келью. Только бы тот, другой, не стал отыскивать пустующую!
И едва Элиа собрался подняться, как услышал шаги на галерее. Хоть в колодец прыгать... И выйти никак.
Гроза обрушилась хищными молниями, оглушительными раскатами грома, и - что хуже всего - яростным ливнем. Элиа мгновенно вымок до нитки.

Дождь стих почти, грозу унесло дальше, а Элиа, мокрый и продрогший вернулся в свою келью. Если к утру одежда не просохнет, если ее кто-то заметит...
Стуча зубами от холода, Элиа влез в постель, стараясь согреться, и вскоре забылся тяжелым мутным сном, в котором мелькали лица, фразы, события, а он никак не мог удержать, запомнить.
Проснулся он от того, что тело горело огнем. Прогулка под дождем не прошла даром.
- Это кара божия за любопытство мое... - шептал пересохшими губами. Хотел подняться - закружилось все, казалось, стены обрушатся и раздавят его. Снова лег, дрожа в лихорадке, не понимая, ночь на улице или день. Не смел позвать никого. Наверное, отдал бы дальнейшее на волю Господа без сожалений, не пытаясь вмешаться в предначертанное с помощью лекаря. Но дверь приоткрылась, позвал кто-то, кого сквозь туман Элиа так и не мог разглядеть.
- Вы больны? Я позову брата Витторио.
Фарнезе покачал головой и попытался встать. Не вышло. А ведь его ждут! Дамиано...
- Скажите... я... Я потом сам пошлю за ним... Да, сам.
Мысли мутились, и так опасался Элиа сказать лишнего. Прилег, опустив отяжелевшую, пылающую голову на руку. Кодекс, гроза, человек со свечой. Только бы не начался бред.

+1

48

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Минуты, действительно, тянулись, обратившись часами, вечностью. Казалось, еще немного – и Эриццо врастет в эту каменную скамью, а то и сам станет изваянием каменным. Вполне возможно, что это было бы и к лучшему, однако никаких признаков собственного обращения в камень он не ощущал.
Из напряженного небытия его вывел голос. Какой-то монах сообщил, что брат Элиа болен и пошлет за ним, за Дамиано, позже, когда, по всей видимости, будет чувствовать себя лучше. Юноша рассеянно кивнул, поднялся со скамьи и отправился восвояси ни с чем. Мысли нескончаемым потоком роились в его голове. Он думал, что, наверняка, резкость его слов и суждений во время их последней встречи обидели Фарнезе, а оттого теперь он не желает его видеть. Думал и о том, что таким образом он и дал ему свой ответ, все взвесив и обдумав. И нет, конечно же, никогда более за ним не пошлет. А тут… слова, чтобы Дамиано не расстроился сей же час. И самую страшную мысль юноша от себя старательно отгонял. О треклятом кодексе. Что, если Элиа все-таки предпринял попытку отыскать его… и, вне зависимости от результата, попался, а теперь…
«Я должен во что бы то ни стало увидеться с ним…»
Вернувшись к себе, Эриццо начал лихорадочно думать, меряя комнату шагами, каким образом, под каким благовидным предлогом попасть в эту святую обитель. И, конечно же, придется проникнуть в нее под маской лжи. Как бы ни хотелось ему лгать в таком месте, а придется. Этого было попросту не избежать. Внезапно он встал как вкопанный. Ну, конечно же! У него осталось монашеское одеяние, в котором он какое-то время назад путешествовал. Оставалось придумать благовидный предлог. Монастырь – не проходной двор. И явиться просто так, даже какому-либо монаху, не так-то просто. Нужны обоснования, объяснения…
Дамиано провел в раздумьях до самого вечера, а утром, едва рассвело, кинулся на окраину города к лавочникам, чтобы основательно порыться в книжных развалах. В течение своего пребывания здесь он уже успел побывать здесь и заметил, что, основательно поискав, можно найти вещи удивительные. Познакомившись с торговцем и прикупив себе пару книг для того, чтобы скрасить собственный досуг и одиночество, Дамиано вполне неплохо пообщался с продавцом книг и, явив тому самые добрые намерения, а, что еще более важно, тугой кошель, сумел в какой-то степени заслужить его величайшее расположение.
Покупателей и праздных зевак еще не было, а торговец только начал раскладывать литературу для жаждущих приобщиться к знаниям, сокрытых в переплетах. А потому Эриццо удалось потратить минимальное количество времени на поиски – торговец сам ему все показал и рассказал, предлагая бесценную почти вещь: одну из немногочисленных и точнейших копий сборника сочинений Блаженного Августина. Вещь была дорогая и очень ценная. И, вне всяких сомнений, порадовала бы Элиа. Когда Дамиано уже собирался уходить, торговец остановил его и заговорщицки сообщил, что у него есть еще кое-что, если молодой человек интересуется литературой религиозного толка. Он поведал, что есть у него одна вещица, тайно вынесенная из монастыря. И что человек, решившийся на подобную дерзость и кощунство, лишился жизни за собственный поступок. Дамиано сделал над собой усилие, чтобы глаза его не загорелись. Напротив, он сделал вид, что такая история, что окружала конкретный предмет купли-продажи, вовсе не поразила его. И с трудом подавил вздох, когда услышал от торговца, что, дескать, это пара страниц из некоего Кодекса, что был запрещен самим Папой, а всяк, кто пытался изучить его или хоть как-то приблизиться к его тайне, подвергался гонениям и даже смерти.
Уходил от торговца Эриццо с пустым кошельком, но с уникальными предметами, даже не зная, что в свете истории религии может цениться современниками больше.
Дома он снова засел за катехизис и начал вживаться в роль, что избрал для себя, дабы не ударить лицом в грязь и явить очередной образчик лицедейства, как бы постыдным это ни было в свете веры. Однако он утешал себя мыслью, что на этот раз помыслы и цели его чисты, а значит его маскарад нельзя считать злом даже при ближайшем рассмотрении.
К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, он явился в монастырь, успев до того, как закрывали ворота. Глубоко надвинутый на лицо капюшон и смиренно опущенная голова совершенно не выдавали в нем сына венецианского дожа. Едва слышно, глухим, тихим голосом он попросил проводить его к брату Элиа, дабы он мог лично передать ему нечто ценное. И даже продемонстрировал труд Святого Августина. Попросил не задавать слишком много вопросов, пояснив, что совсем недавно закончился его обет молчания, а потому ему сложно много говорить. Узнав, что брат Элиа болен, он стал еще настойчивее в своих просьбах, пояснив, что близость товарища, слово Святого и совместная молитва вместе с должной заботой о больном должны непременно сотворить чудо.
В своей уверенности он был безупречен. Ему казалось, что он настолько правильно все делает, несмотря на ложь, что даже Господь при всей его строгости и внимательности должен простить его за подобную выходку. Видимо, и монаху он показался именно тем, за кого старательно себя выдавал. И тот в должной степени оценил его благостные мотивы заботы о больном. И проводил его к келье. Вдобавок Дамиано сообщил, что пробудет до утра у брата Элиа. Сон ему не потребуется, а стало быть, и заботиться о том, чтобы выделить ему место, никому не нужно. В молитвах ночь пройдет незаметно. А вместе с тьмой ночной, наверняка, отступит и болезнь.
Он не знал, в каком состоянии Фарнезе пребывал накануне, а также как чувствовал себя днем. Но Элиа действительно выглядел не лучшим образом. Хотя до умирающего ему было очень далеко. По всей видимости, о нем проявили должную заботу. Все-таки монастырские лекари действительно порой умели творить чудеса.
«Посмотрим, гожусь ли я в чудотворцы…»
Дамиано присел на край кровати, отложив покамест принесенные возлюбленному дары. Присел тихо, чтобы не растревожить дремлющего монаха. Долго смотрел на него при свете единственной свечи, спрашивая себя, выдастся ли когда-нибудь у него подобная возможность снова… так долго и, считай, безнаказанно смотреть на любимого человека.
- Что же случилось с тобой, любовь моя… - прошептал он, протянув к нему руку, мягко, едва ощутимо касаясь кончиками пальцев его щеки, - надеюсь, эта хворь – лишь простуда, а не следствие… твоего любопытства, порожденного жаждой знаний, от которых я напрасно пытался тебя уберечь… Ты должен поправиться… непременно должен…
Сняв капюшон, Дамиано не сдержался, порывисто склонившись над Элиа, чтобы тепло коснуться поцелуем его губ, мимолетно, трепетно, будто украл он этот поцелуй. Впрочем, так оно и было. Однако он отчего-то надеялся, что кара небесная и кара Фарнезе не настигнет его за подобное действие.

+1

49

Время перестало существовать. Казалось, что вот только минуту назад один из братьев пришел позвать его к Дамиано. И тогда Фарнезе пытался скинуть непомерную тяжесть одеяла, одеться и пойти к нему. Нельзя заставлять его ждать! Не пускали, чьи-то каменные ладони упирались в плечи, высасывали силы и саму жизнь. Он вырваться пытался, он кричал. Или шептал, не слыша себя, метался в горячке и никого не узнавал. Да и кого узнавать было в чужом месте?
Временами Элиа чувствовал облегчение, гранитная тяжесть сползала с плеч и груди, и разум становился кристально ясным, каковым и в здравии был не всегда. И тогда припоминал он, что никто уж его не ждет, что Эриццо приходил вечность тому назад. И осознав это, Элиа пугался до дрожи, пугался того, что больше никогда его не увидит. Руки к нему тянул, судорожно хватая воздух пальцами. И крик затихал беспорядочным шепотом, признания недостойные переплавлялись в обращение к Богу, и ладони смыкались молитвенно. Ясность сознания тоже была иллюзией.
Умирать было не страшно. Должно быть, он заслужил. Должно быть, каждый охотник за Кодексом обречен. Страшило иное - никогда больше не увидеть Дамиано. И слезы текли по лицу, подсыхая кривыми дорожками. Их Элиа уже не чувствовал.
Видения терзали его сознание, горячечный бред разверзал перед ним не то пучины самого ада, не то выволакивал на свет божий глубины его сознания, рождая чудовищных монстров. Книга, которую он так хотел познать, сама плыла к нему в руки. Она смеялась, разрастаясь до гигантских размеров, она затягивала его в воронку своих грешных страниц. Он становился ее частью. И смеялся, смеялся смехом безумного.
Сколько времени он метался в лихорадке - Элиа сказать не мог. Очнулся, ясным взглядом огляделся вокруг. Серые тени. Рассвет это или закат? Застонал, ослабевшей рукой дотянулся до воды. Жар спал, и Элиа понял, что Господь даровал ему жизнь.
Приподнялся, устроился кое-как полулежа, прикрыл глаза, стараясь восстановить события, припомнить, что предшествовало болезни, что было во время нее. И если он прекрасно помнил темноту библиотеки, монаха со свечой, свое бегство и возвращение в келью, то прочее было окутано плотной завесой беспамятства. Что выкрикивал он в бреду, какие тайны души своей открыл? И хоть бы кто-то был рядом, чтобы попытаться в глазах прочесть!
Тишина окутывала так плотно, что Фарнезе казался себе оторванным от внешнего мира, а то и вовсе пребывающим в небытие, которое в точности похоже на его келью.
Поднялся, чувствуя незнакомую доселе слабость во всем теле. Пошатываясь и не смущаясь наготы своей, будто не замечая ее вовсе, подошел к окну. Что же это - предрассветная тьма или же скоро на аббатство опустится ночь? Так и не угадал, не в силах стоять долго, вернулся в постель. Отер испарину со лба. Господи, как же слаб я! Дай мне силы хотя бы написать пару строк, ведь не может же быть, чтобы он забыл! Отчего-то мысль о том, что Дамиано забыл его, и быть может вовсе покинул эти края, острой нестерпимой болью вонзалась в самое сердце. Так, что дышать не мог. И страшно становилось - звал ли он его в бреду, признавался ли в чем-то недопустимом? В запретной любви своей.
Эти мысли измучили и без того ослабевшего Элиа. Поблагодарив Господа за спасение своей жизни, он прикрыл глаза и погрузился в дрему.

Кто-то был рядом. Кто-то очень нужный, теплый, безмерно родной. Во сне Элиа тянул к нему руки, желая удержать, и все силился сказать что-то непослушными губами. Только бы не оставлял его этот тихий, до боли знакомый голос, и ничего, что слов не разобрать. Пусть звучит, ласкает, и неважно - к свету ли ведет или погружает во тьму.
Нежное, невыносимое коснулось губ, и Элиа распахнул глаза, теряясь между сном и явью. Пальцы на грубой ткани сутаны сжались. Кто ты? И в следующий миг прошептал:
- Ты... Но как?...
Смотрел мутным взглядом, но поверить никак не мог. Разве возможно?
- Я... - сглотнул, облизал сухие воспаленные губы. - Давно ты здесь? Как впустили тебя?
Все казалось неважным. Вот он - да. Безнадежно, отчаянно любимый. Здесь. Благодарю, Господи.
- Я был болен, - Элиа вновь прикрыл глаза, словно стыдился этой слабости тела. - Теперь все хорошо.
И вдруг порывисто приподнялся, за шею Дамиано обнял.
- Кодекс... Он существует. Он и правда здесь... Я хотел добраться до него... - едва слышно зашептал, прерываясь, боясь, что услышат их. - Я должен его найти! Помоги мне сесть, - оперся локтем в жесткую постель. - Я расскажу тебе. Он находится не в общей библиотеке. Попасть туда... - Элиа снова облизал губы, потянулся к графину с водой. - Там был кто-то еще. И один из братьев уверен, что этот человек ищет ту же книгу! Скажи, что такого она может содержать в себе? А ты... Ну зачем ты пришел? Как обманул всех?
О любви Фарнезе говорить боялся. Слишком близко был сейчас Дамиано, и слишком слаб он сам. И сил хватило только на то, чтобы порыв свой сдержать, чтобы не обнять его, не припасть к губам манящим с неутоленной страстью.

+1

50

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Улыбнулся. Не отпрянул, не стал говорить о том, что негоже, не стал напоминать о том, о чем говорили они и, вроде бы, договорились. Ничто было не важно, казалось, кроме их близости, кроме этих объятий порывистых, мимолетных. Как же он его любил… вновь открыл в себе это, казалось, с новой силой. И ничто… ничто, Дамиано был уверен, не сможет изменить этих чувств к Фарнезе, даже если все останется так, как есть. Это он для себя совершенно точно решил, словно бы открыл заново эту простую совершенно человеческую и в то же самое время немыслимую истину.
- Ну ты же видишь, как я одет… - Дамиано улыбнулся, потянулся к нему, чтобы нежно коснуться кончиками пальцев его лица. – Своеобразная ложь во спасение что ли… хотя это, конечно, самообман. Я солгал, чтобы оказаться рядом с тобой. Не важно, что я наговорил одному из братьев… но, как вижу, мои худшие опасения подтвердились… - он покачал головой, вздохнул, - ты все-таки заболел этим самым Кодексом. А я так надеялся, что благоразумие возьмет верх… что Господь оградит тебя от этого любопытства, которое в самом деле оказалось таким порочным. И вполне могло стоить тебе жизни. Как же ты можешь так рисковать?
Дамиано, казалось, говорил с высоты несуществующих лет, казался взрослее, того и гляди продолжит читать нотации, погружаясь в мирские и религиозные дебри, мягко упрекая Элиа за совершенный проступок.
- Что я буду делать, Элиа, если с тобой что-то случиться? – тихо подытожил он. – Неужто ты думаешь, что я… что мой мятежный дух способен будет смириться с такой огромной утратой, коли ты, подвергая опасности свою жизнь, достигнешь цели, а затем будешь наказан за содеянное?
Помолчал немного, опустив голову, словно пытаясь подобрать слова.
- А я-то надеялся… нет… не надеялся, конечно, но очень хотел узнать, что ты просто заболел… этот страх был на последнем месте… на втором – страх того, что ты все-таки принял решение отдалиться от меня, не видеть меня больше… и на первом месте как раз-таки страх того, что ты совершенно обезумел, решив найти эту запрещенную книгу… Слово Папы, главы вселенской церкви, не указ разве для тебя, живущего по правилам этой самой церкви? Уж, наверное, виднее ему, что есть вещи, должные быть скрытыми от взгляда людского, м?
Покачал головой, рассудив, что напутствовать и распекать Фарнезе уже достаточно. После чего поднялся, чтобы с небольшого стола взять принесенное с собой.
- Вот… я хотел порадовать тебя сборником сочинений Святого Августина… правда, это только одна из немногочисленных копий, но все же… - показал и отложил на постель, - но теперь я вижу, что твое безумие совершенно неизлечимо. А потому… - он задумался ненадолго, будто решая, отдать ли второй подарок, - пожалуй… я буду потворствовать ему. И здесь… - он протянул ему аккуратный свиток – несколько страниц, бережно скрученных и перетянутых лентой, - ты найдешь ответ на свой вопрос. Это… - он пояснил, глядя Элиа в глаза и понизив голос до почти неслышного шепота, - результат исканий такого же сумасбродного, как и ты, монаха… одного из погибших, замученных, проклятых, видимо, кто не просто нашел… - Дамиано на миг прикрыл глаза, - возможно, когда ты все-таки найдешь этот Кодекс, ты обнаружишь, что нескольких страниц в нем не хватает. Вот они, Элиа. Это страницы из него.
Разжав пальцы, он порывисто встал с постели, походил по келье и вновь сел, покачав головой.
- Бог видит, я не знаю, зачем я нашел… купил это… зачем я поощряю твою тягу к этому… я не знаю, что мною управляло, но… я это сделал. Прочти. Возможно, ты будешь первым после того несчастного, укравшего эти страницы, чей взгляд вновь коснется их строк.

+1

51

Даже нравоучения из уст Дамиано Элиа готов был слушать нескончаемо долго. Половины, впрочем, не слышал вовсе, все смотрел на него, осторожно дотрагивался, боясь разрушить прекрасное видение. А видение тем временем такое беспокойство о нем проявляло, какового Фарнезе припомнить не мог. Оттого тепло становилось, и хотелось укутаться в этот голос, завернуться в него с головой, как в единственное спасение.
- Я даже не стану упрекать тебя за ложь, сам не безгрешен, - Фарнезе подтянулся, стараясь усесться удобнее, подхватывая сползающее одеяло и упрятываясь в нем. Одеться бы, да кто же знал, что Дамиано и сюда проберется, к нему?
- Я не Кодексом болен, а – из-за него отчасти. Из-за неосторожности своей пришлось просидеть за колодцем под проливным дождем. В прошлой жизни я был любопытен и нетерпелив, сюда же принес эти грехи свои. Должно быть, мне нужно прилагать больше усилий, чтобы избавиться от них.
Хотя, в сущности, для чего? Неужели нельзя быть хорошим монахом и слугой Господа, при этом оставаясь живым человеком, а не сосудом для благостей небесных? А что если не наполнит ничем, то так и ходить пустым, будучи мертвым еще при жизни? Неужто это только Элиа Фарнезе видел Бога иным и любил его не по книжкам, и гнева опасался тоже не по ним?
- Ты будешь жить за двоих и молиться о спасении грешной бессмертной души моей, - отозвался Элиа, осторожно усаживаясь на край ложа. Ноги коснулись пола, стены кельи больше не качались тошнотворно. Хорошо. А то лежать перед Дамиано было и стыдно, и неуютно. Слабостей своих Фарнезе показывать не желал, а уж особенно перед любимым.
- Странно слышать подобные речи от тебя, - Элиа пригладил растрепанные волосы, о суетном думая и совершенно неуместном – сколь непривлекательно он выглядит. – Я ведь не говорю о том, что эдикт Папы относительно данного сочинения несправедлив. Но с каких пор жажда знаний является грехом? К тому же, - Элиа взглядом проследил за Дамиано, невольно залюбовался. Пламя свечи колебалось, подрагивало, отбрасывая тени, неярко освещало лицо юноши, делая его не просто красивым, а мучительно, таинственно прекрасным. Отвернулся, устыдившись, отвел взгляд. – Разве ты не знаешь, что спрятать пытаются порой не богохульные рукописи, а – истину. И это оправданно – не всякая истина должна быть обнародована, дабы не принести вред через умы, недостойные ее, неспособные понять. Истина, вывернутая наизнанку невеждами – опасное оружие. Но я-то…
Да, он не использует ее во вред, не сойдет с ума, не лишится покоя. Или… Или уже сходит? Сейчас вся та ночь показалась Элиа чистейшим безумием. И прав, прав Дамиано, указывая на безрассудство его. И только уж было вслух собрался признать эту правоту юноши, но не успел. Точнее – позабыл, едва увидев в его руках истинное сокровище.
- Это же… - восторгу Фарнезе, казалось, не было предела. Взял сборник в руки, с трепетной бережностью. – Это же стоит целое состояние. Вряд ли я могу принять такой подарок, но если ты оставишь мне прочесть – я буду безмерно благодарен тебе. Прекрасно выполненная копия, одна из немногочисленных существующих. И он держит ее в руках, так просто! Даже не верилось.
- Вряд ли ты мог порадовать меня больше, Дамиано. Не знаю, как благодарить тебя. И не говори мне про безумие, - отмахнулся, будто от самого себя открещиваясь, мол, не было ничего. Но следующие слова Эриццо оказались сокрушительным ударом по благим намерениям и по забвению.
- Что… это… - дрожащими руками принял свиток. Одеяло, словно обрадованное тем, что Элиа напрочь о нем забыл, резво сползло к бедрам, обнажая грудь и живот. Но Фарнезе уже ничего не замечал. Медленно, будто решимость влезть в тайну глубже покинула его, развязал ленту, развернул несколько листов пергамента in octavo. К глазам ближе поднес, вглядываясь, не веря.
- Откуда ты знаешь, что это именно тот? – спросил шепотом, подняв на Дамиано горящий взгляд. – Расскажи все. Когда они были украдены, что за участь постигла вора, откуда, откуда ты это взял? – он и сам не замечал, как от волнения повысил голос. – Ты хоть понимаешь, что если это тот самый… если это…
Подумать только – быть может он и впрямь в эти минуты держит в руках часть тайны.
- Дамиано, отвернись, мне нужно одеться.
Смешно. Фарнезе было все равно. Не получалось думать обо всем и сразу, слишком он был взволнован. Отложив рукопись на кровать, он дотянулся до сутаны, надел, и почувствовав себя куда увереннее, поднялся, прошелся по комнате. И о болезни то ли позабыл, то ли она сама решила не напоминать о себе, понимая, что до нее нет никому никакого дела, затаилась, обещая месть.
- Я кое-что смог проследить и узнать, - Элиа подошел к столу, зажигая побольше свечей. – Есть версия, и я склонен в нее верить, что прежде трактат находился в Студийском монастыре. Предположим, что так оно и было. Выходит, что украли его именно оттуда, и перевезли сюда. Кто? Ну это, положим, неважно. Кто-то из здешних братьев. Скажем, пару веков назад. Тогда ли были вырваны страницы? Или кто-то уже здесь руку приложил?
Вроде бы Фарнезе задавал вопросы, не имеющие ответов. На самом деле всего лишь размышлять пытался. Может быть это помогло бы приблизиться к содержанию Кодекса?
- У меня такое ощущение, что он должен содержать нелицеприятную правду о ком-то или чем-то, или же вопиющую ложь. Или же он ровным счетом ничего не стоит, - пробормотал под нос, поднес лист пергамента ближе к свету. И удивленно потер глаза.
- Не понимаю… Это же совершенно обычный, рядовой часослов… - Элиа отказывался в это открытие верить. Такого просто не может быть! Сжимая лист в руке, он пробежался по келье, натолкнулся на Дамиано, и замер.
- Либо тебя обманули, либо это может означать только одно – текст этих молитв был нанесен позднее, и это палимпсест. И если это не так, то я буду очень огорчен. А я чувствую, что прав, потому что не было бы тогда вокруг этих листков столько крови.
При свете свечей нечего было и мечтать о том, чтобы разглядеть ранний, первоначальный текст. И как дождаться дня?
- Ты уйдешь? – спросил тихо, присаживаясь на кровать и снова взяв в руки сочинения Августина. Не уснет ведь теперь, проведет ночь за чтением, торопя рассвет.

+1

52

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]- Боюсь, что я и молитвы – вещи несовместные… так что придется тебе сделать над собой усилие. И продолжить свой грешный или не очень грешный путь, чтобы как раз-таки делать то, о чем сам только что сказал. Молиться о спасении грешной души. А что до речей… чтение религиозной литературы еще и не такими словами и оборотами речевыми может наполнить мои высказывания. Ничего удивительного.
Дамиано улыбался, слушая возлюбленного. И, казалось, почти и не слышал, о чем тот толкует, хотя суть все равно уловил. Да, бесспорно, он прав. Трактат может содержать и некую истину, обнародование которой поставит под угрозу людскую веру даже. И уж, конечно, может пошатнуть папский престол, чего допустить нельзя было никак.
- Ты можешь принять этот подарок. И более того. – Эриццо даже посерьезнел, отвлекаясь от любования любимым человеком. – Ты его примешь. Иначе, считай это хоть шантажом, хоть чем, ты смертельно обидишь меня. Вряд ли твоя вера запрещает тебе принимать дары. Тем более, если дарящий совершенно искренне хотел доставить тебе величайшую радость.
Ну, вот. Оба дара перекочевали в руки Элиа. И ни одного ответа ни на один вопрос.
- За что купил, как говорят, за то и продаю. Вряд ли торговец этот специалист в литературе подобного толка. И я не уточнял, каким образом он заполучил эти листки. Остальное – легенды, сказки, слухи. Ты специалист, вот ты и скажи…
«Отвернуться? Да сейчас… что постыдного может быть… не женщина же…»
Так что отворачиваться и не подумал. Смотрел, взгляда не отводя, чтобы увидеть то, что удастся, что дозволено. И, хоть дозволено оказалось и не так много, но и этого вполне хватило бы, чтобы вогнать в краску от волнения, мгновенно охватившего его целиком и полностью. Так что потребовалось приложить недюжинные усилия, чтобы это самое волнение вместе со смущение не выказать. Вроде получилось. А в приятной полутьме кельи разве что взгляд бы выдал его теперешнее состояние. Потому взгляд Дамиано заблаговременно отвлек.
И вот… Эриццо совершенно искренне расстроился, услышав вынесенный вердикт.
Как же так? Он так хотел порадовать возлюбленного, а оказалось подсунул ему какую-то ерунду вместо вырванных страниц… или же?
- Тогда стоит дождаться утра. И при свете более ярком снова посмотреть… чтобы убедиться… или же…
Сам он по-прежнему сидел на кровати, наблюдая за метаниями и волнением Элиа. А теперь, когда он вновь оказался рядом с ним, и его охватило волнение. Такое же, с каким он наблюдал за облачением.
Крамольная мысль промелькнула в голове: не Фарнезе нужно было одеться, а ему, Эриццо, раздеться.
Едва ли ни зажмурился, почти что головой тряхнул. Надо же… чтобы в таком святом месте, прямо в монашеской келье в голову приходили подобные греховные мысли? И все же… ночь… постель… и они рядом друг с другом.
- Не уйду. Если ты пожелаешь, я мог бы остаться до утра. Впрочем, именно так я и сообщил одному из братьев, что проводил меня к тебе. И… мне будет любопытно почитать дальше. Я ведь начал. И нашел слог повествований весьма интересным и приятным для восприятия. Никогда бы не подумал, что буду получать удовольствие и от трудов подобного толка.
Сам руки протянул, чтобы, стараясь рук Элиа не коснуться ненароком, осторожно раскрыл книгу, сел вплотную к нему и, словно подтверждая собственные слова и намерения, начал читать, с самого начала, ничуть не сомневаясь, что возлюбленный последует его примеру. Он действительно был немало удивлен тем, что буквально глотал страницу за страницей. Они оба. Но у Фарнезе-то был другой, свой интерес к подобному сокровищу. Читали они с почти одинаковой скоростью, но в какой-то момент, когда Дамиано задумался, он немного отстал и, совершенно забывшись, коснулся его руки, готовой перевернуть страницу, как, бывало делал это, читая прежде с кем-то вместе. Прикосновение будто бы вернуло его в реальность, такое невинное и обычное, но от прикосновения этого будто бы огнем обожгло. Дамиано вздрогнул, судорожно втянул воздух, мгновенно повернул голову к Элиа, встречаясь с ним взглядом, глаза в глаза. Мгновения он смотрел на него словно завороженный, а потом порывисто приник к его губам, прикрывая глаза, забывая обо всем на свете, не помня ни о Святом Августине, ни о Кодексе, ни о том, что он в келье монастыря. Он чувствовал, будто страсти, надежно скрываемые внутри, наконец, вырываются наружу. И он ничего не мог с этим поделать, с каким-то отчаянием сминая в поцелуе губы Элиа, обнимая его за шею. Сознание быстро напомнило ему, что он пересел ближе к изголовью, внесло эту мимолетную мысль в голову юноши, и заставило его сдаться, чтобы он, не разрывая поцелуя и объятий, медленно опустился на постель, касаясь теперь головой подушки, прижимая к себе возлюбленного. Казалось, что жар тела монаха он даже через одежду чувствует, и это совершенно изгоняло прочь любые благопристойные мысли, которые он совсем недавно высказывал вслух. Напротив, он понимал, что готов сдаться целиком и полностью этому сладкому пороку. И воображение уже вовсю рисовало вполне определенные картины: его, лежащего на этой самой постели с задранной сутаной, глухо стонущего от острого наслаждения, бесстыдно подмахивающего, отдающегося страстному натиску того, кого он желал более всего на свете.

+1

53

Спросил - и замер в волнительном ожидании, цепляясь за край кровати, словно за спасительную соломинку. Так хотя бы Дамиано не увидит, как дрожат руки Элиа.
Останется... Сердце пропустило удар, обрушивая Фарнезе в головокружительную пустоту. Не того ли так отчаянно жаждал услышать, чтобы агония длилась, чтобы быть рядом было во сто, в тысячу крат больнее, нежели не видеть его вовсе. На миг прикрыл глаза, силы оставили его. Нужно было просить, умолять Дамиано уйти немедленно же, не испытывать его на прочность. Не переживет этой ночи Элиа - так чувствовал, как некое пророчество, которого отвратить нельзя. Утро настанет, но уже для другого Элиа Фарнезе. Оставь же меня, уходи!
- Я рад, что ты останешься здесь, - он ли произнес эти слова, противоречиями раздираемый в клочья? - Я как раз собирался посвятить ночь чтению.
Несколько страниц - и Элиа непритворно смог погрузиться в содержание, хотя ни на миг не забывал о присутствии Дамиано - его дыхание, его тепло были близко, порой его волосы ненароком касались лица монаха. Но Святой Августин сумел завладеть сознанием Фарнезе, и тот мог насладиться его трудами, не смущаясь присутствием возлюбленного. И даже успел вскользь подумать о том, что напрасно волновался так, напрасно изводился и казнил себя за желания неправедные. И даже дошел до того, что уверился в чистоте любви обоих. Такая любовь светла и отрадна, и ничего греховного не таит в себе. Но как же скоро мысли эти звонко разлетелись тысячей колких искр, сгорели в жарком воздухе кельи, с небес на землю грешную возвращая. Тут им самое место, и от себя не спрятаться, никакие стены не спасут. Подумать только - какой сокрушительной силой обладает случайное, едва ощутимое касание! Оно обожгло, мгновенно вплавляясь под кожу, и казалось Элиа, что в место соприкосновения их рук - клеймо на веки вечные, память о том неотвратимом, что он готов если не дать, то принять. И ладони не отдернул - поздно. Поздно делать вид, что ничего не заметил, не почувствовал, не придал значения. Обернулся медленно, сталкиваясь - глаза в глаза. Найти бы слова, чтобы пресечь это безумие. Но Элиа даже дышать не мог. Не мог отвести взгляда от пугающих прекрасных глаз его, завороженный пляской огненных бликов в антрацитовой тьме зрачков.
Что же ты делаешь со мной? Что творим мы оба, как осмелились на подобный грех в стенах этих? Отпрянуть хотел, да не смог даже пошевелиться, зачарованный прикосновением желанных губ. Словно испил эликсир забвения, оставляя за пределами поцелуя все мысли о неправильности происходящего. Фарнезе будто только сейчас осознал всю нелепость их поведения - разве верил хоть один из них в то, что подобную страсть можно усмирить, задушить, удержать? Хоть на мгновение - верили ли в это?
Элиа сдался перед истиной, перед их невероятной любовью, признавая ее право на жизнь - любой ценой. И даже если на рассвете ему суждена будет жестокая расплата - не отступит теперь.
Никогда Элиа не забывал вкуса и нежности этих чарующих губ. Но тогда, в доме дожа, он не мог позволить себе большего, даря поцелуй лже-Антонии. Не хотел. И теперь, едва оправившийся от болезни, одержимый, он целовал упоительные губы, заполняя никчемную пустоту минувших месяцев, и впервые чувствовал себя свободным и защищенным. Один страх теперь был ведом ему - страх вдруг очнуться и осознать, что горячее тело в его объятиях - лишь плод больного воображения, коварный бред.
- Дамиано... - имя его слетело с губ молитвой. Сказать бы - нельзя нам, мы не должны. Но время благоразумия миновало вечность назад. Ровно за миг до того, как их руки коснулись друг друга. А теперь - только целовать его, вспоминая ощущения сладостные, забытые, воскрешая себя, их обоих.
Никак оторваться не мог, и нежность поцелуев сменялась неистовством, болью. Едва сдерживая стоны, Элиа жадно сминал восхитительную мякоть губ любимого, языком меж ними проникая. Наверное, убил бы любого, кто сейчас посмел бы своим вторжением нарушить их уединение. Сюда могли войти - Фарнезе помнил об этом, но ему было возмутительно безразлично. Его трясло от вожделения, дыхание давно сбилось, рвалось на волю стонами, разрывало грудь.
- Я... хочу тебя... - прошептал, нетерпеливо, лихорадочно задирая на возлюбленном сутану, освобождая от грубой ткани безупречное нежное тело, пугаясь смелости своей, но уже не в силах остановиться. Стоило только коснуться ладонью бедра, ощутить гладкость нежной горячей кожи, как мир перестал существовать, сойдясь в нем одном. Дамиано... Всхлипнул, ткнувшись лицом в его шею, вдыхая аромат волос и тела, до головокружения, до дурманящего безумия. Мой, ты мой, слышишь? Станешь моим. Приподнялся, сутану с себя сбрасывая, и снова к нему прильнул, обнимая, раздвигая ноги его, напряженной плотью к шелковистому бедру прижался, потираясь, пачкая вязкой влагой жгучего возбуждения. Не вспоминал Элиа о сане своем, о том, где они находятся, не думал, как после смотреть в глаза друг друга. Нет ничего, ничего не было. Ничего не будет. И эта ночь принадлежит им.
- Позволь мне... - и масло на столе у кровати очень кстати пришлось. Скользкими пальцами между его ягодиц провел, поглаживая, лаская тесный вход в желанное тело. Как же сам-то выдержит? Ведь он так давно... Только бы не кончить прежде, чем овладеет им. И не отпустит теперь, даже если Дамиано вдруг одумается, оттолкнет - Элиа его не отпустит. Сжал бедра его, прижался к анусу мокрым от вожделения членом, диким безумным зверем рывком толкнулся в обжигающую тесноту, кусая губу до крови, приглушая крик.

+1

54

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Вся ночь им принадлежит. И, сколь быстро наступит рассвет, казалось, решать только им двоим. Равно как и чем этот рассвет для них двоих станет: мучительною ли бездной или же счастьем, единственным ценным и долгожданным, что можно на двоих разделить.
Сам бы его имя повторял, как молитву, если бы не поцелуй, который разорвать было подлинным преступлением, еще большим, пожалуй, грехом, чем то, что они, кажется, оба задумали. Сошлись в желании едином, которое опалило, свело с ума, от которого дышать было тяжело, сложно, страшно. Как же они существовали, таили в себе это пламя, которое могло вырваться в любой момент, сжигая все на своем пути, дотла, бездумно. И вот вырвалось. Будто бы здравый смысл победил святость.
А вот возлюбленный его опередил, имя его произнося… Да как произнес… после такого и умереть не грех. Единственное слово, слетевшее с губ самой настоящей молитвой, меж поцелуев жарких. И обернуться бы назад, вспомнить собственные же слова, проповедям подобные… да куда там, поздно. Все сознание Дамиано уплывало куда-то в райские кущи, сила воли тело вовсе покинула, ознаменовав, что обратного пути более нет. И если падать в бездну, в омут, в пропасть, то только вдвоем. Едва ли, даже если бы Элиа опомнился, передумал, смог бы сдержать теперь Эриццо свою страсть, отсрочить собственное грехопадение. И где… где! В стенах дома Господня! Как ни старался молчаливым оставаться он, а едва слышимые стоны то и дело срывались с дыханием сбивчивым с губ, ничего не поделаешь, когда контролировать себя уже совершенно невозможно.
И вот моменты истины, слова сказаны, страшные, что кажется, кара Отца Небесного, гром и молния должны поразить их в тот же час. А нет. Ночная тишина, ничем не нарушаемая. И, словно во сне, позволял теперь себя раздевать, силясь разглядеть возлюбленного теперь – но напрасно. Все перед глазами плыло, марево будто какое-то стояло в келье. Из-за безумия похоти верно, что, наконец, вырвалась на свободу.
И теперь, с жадностью прижимая к себе горячее обнаженное тело, был готов на любую кару, что после постигнет его. Даже на то, что целиком и полностью отречется от него Фарнезе после того, как удовлетворит свое жгучее желание, о котором красноречиво свидетельствовала его крепкая плоть. Отречется, да. Страшней этого не было кары для Дамиано. Даже смерть казалась пустяком. Да. Все он готов был принять после за эту близость, за одну единственную ночь, что проведет с тем, кого любит более жизни своей. За страшный грех, в котором они оба повинны.
- Да… да… да… прошу тебя… я хочу… - бессвязно, едва слышно шептал Эриццо, шире разводя ноги, вздрагивая от прикосновения между ягодиц, слегка закусив губу. Потом уж до крови закусит, это он знал наверняка. Но даже такая боль, следствие того, что тело не готово к проникновению, была сущей ерундой по сравнению с тем, сколько сильно он мечтал о том, что должно было произойти в считанные мгновения, пронизанные их нетерпением.
Долгие минуты, прежде чем он, затаив дыхание, смотрел на любимого, запоминал его таким, запоминал собственные ощущения, прекрасно понимая, что так не было ни с кем прежде. И, конечно, никогда уж не будет. И вот пальцы сжали его бедра, до синяков, до боли, чтобы в следующий миг тело, вздрогнув, выгнулось от естественной боли, чтобы сжалось все внутри. Не закричал же, сдержался, протянул к нему руки, прижимая к себе, даря обоим короткую передышку, короткое болезненное успокоение. Сам привыкал к ощущению этому его внутри себя, не сжимая более пальцы на плече и в волосах, мягко лаская, с трудом сдерживая подступающие слезы, но не боли, а счастья. И первым, упираясь пятками в кровать, качнул бедрами, шумно втянув воздух от застившего глаза наслаждения, которое едва не оборвалось громким стоном, но нет, обнял Элиа за шею, прильнув к его губам, бесстыдно подставляя задницу, полностью ему отдаваясь.

+1

55

Нет никакого ада. И рая нет. И ад и рай - в нем, в глазах его, вобравших в себя огонь неугасимой страсти. Жизнь и смерть - в голосе его, в нежном гибком теле. И если завтра осудит, посмотрит с презрением, упрекнет в отступничестве - Элиа сам, своими руками убьет его, чтобы больше никогда, ни с кем, никому. Чего же ему терять после грехопадения своего? Только любовь того, ради которого стоит жить.
- Прости... - слишком нетерпелив и резок Элиа. Если бы не подгоняло его опасение быть застигнутым, если бы в другом месте безумная преступная страсть их выплеснулась наружу, если б это была не первая их жаркая близость - и тогда не смог бы быть сдержаннее. А ведь прежде думал Фарнезе, что счастье - нечто эфемерное, такое, чего нельзя увидеть, потрогать, сжать в ладони. И только сейчас, сжимая Дамиано в объятиях, осознавал ошибочность суждений своих. Счастье - это обладать тем, кого до безумия, самозабвенно любишь, кому отдаешь всего себя, забыв о долге, презрев обеты и не опасаясь кары небесной, страшась лишь не увидеть однажды любви в туманном взгляде.
Как же хотелось видеть его, обласкать бесстыдным взглядом с ног до головы, вслед за взглядом губами, руками - по нежному телу, считывая запах и вкус кожи. Запомнить навек. И знать, что ничего прекраснее быть не может, и ради этого стоило жить. Ради счастья познать его.
- Тише, тише... - шептал, кусая губы, задыхаясь от обжигающей тесноты мышц, судорожно стиснувших член. Сколько же у возлюбленного никого не было? Девственно узкий, горячий. Такой, что можно сойти с ума. И Элиа сходил, терял рассудок, опасаясь сделать хоть малейшее движение. Слишком хорошо, слишком невероятно. Болью скручивало желание, похотью прорываясь во взгляде. Не монах был с ним, а прежний Элиа Фарнезе, нетерпеливый, влюбленный до беспамятства. Все готов был отдать за эти мгновения, за объятия нежных рук, за каждый поцелуй - тысячу жизней. Искусанные в кровь губы - только бы не закричать от наслаждения, не привлечь ничьего случайного внимания! А как же кричать хотелось, стонать несдержанно, и слышать его стоны в ответ. Эта ночь - подарок судьбы, и будет ли кощунством сказать, что сам Августин свел их?
- Я люблю... как же... я люблю... тебя... - шептал бессвязно, дрожа как в лихорадке, недавно оставившей его тело. Нежно целовал лицо любимого, губами пересохшими снимая соленые капли слез. Без тебя мне жизни нет, так и знай. Теперь можно признаться в этом, признать свое поражение в схватке с сокрушительной силой любви.
Застонал тихо, словно от боли нестерпимой, ладонями под ягодицы ныряя, улавливая движение его бедер. Нет, не отстраниться пытается, наоборот - к нему подается, отдавая себя всецело. И как тут удержаться, как не причинить боли? Элиа глубоко вдохнул, прикрыл глаза в последней попытке сдержать себя.
- Подожди.... Не...не сс...спеши... Я же так... - мысли путались, слова бессвязным потоком лились с пересохших губ. Одной рукой под поясницу его придержал, другой с нежностью волос коснулся, пальцами зарываясь в шелковистые пряди. Родной мой, как же так вышло, как пришли к такой боли, к такому счастью?
Элиа вновь с жадностью припал к губам возлюбленного, смешивая неровное дыхание, всем телом прижимаясь к нему, животом притираясь к его горячей влажной плоти. Если б только все не так стремительно - с каким бы удовольствием он облизал крепкий член, пробуя вкус, запоминая неповторимый пряный  аромат желания. Будет ли такая возможность после? Нечего гадать, не о чем сожалеть. Судьба сделала им такой роскошный подарок, о каком Элиа и мечтать не смел.
Качнул бедрами, глубже входя в неимоверно тесное горячее тело, с каждым движением погружаясь глубже, растягивая, наверняка причиняя боль. Беспорядочными болезненно-сладкими поцелуями  покрывал его шею, шепча признания, возможные лишь под покровом этой душной, пропахшей воском свечным и ладаном ночи. Она принадлежала им двоим. Они заслужили, выстрадали ее.
Мой, теперь весь мой, бесповоротно. Жар желанного тела обжигает, вспышкой ослепительной пронзает откровение - а ведь я мог познать это еще тогда, давно, в ту самую ночь! Познать это блаженство, и никогда не отпускать. Но всему свое время, своя истина. И для них она открылась лишь теперь, сметая все на своем пути, пышным цветом расцветая, глубже пуская корни. Не вырвать теперь.
Судорожно вдохнул, чувствуя как нежные тиски мышц обнимают его плоть, с готовностью принимая, и начал двигаться, сдавленно, хрипло постанывая, скользя напряженной плотью в упоительно жарком, желанном теле, незаметно для себя стремительно набирая темп, и вот уже несдержанно, неистово трахает любимого, вминая в жесткую постель, жгучими поцелуями припадая к его губам, глубоко проникая языком в нежную влажность рта, вылизывая, неистово вбиваясь напряженным до боли членом, всхлипывая и украшая его шею и плечи яростными укусами, отмечая своим клеймом. В паху жгло огнем неутоленного желания, спазмами жестокими, сладкими выкручивало, предвещая скорый оглушительный оргазм. Но как-то отстраненно понимал Элиа, что сладостная пытка - одна на двоих, и кончит он только в унисон с возлюбленным своим.

+1

56

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Да какое там «прости», когда все существо твое грезит об этом, даже об этой боли. И лишь эта самая боль заставляет понять, почувствовать, что все это происходит не во сне, не в сладостных грезах, а на самом деле. И это счастье – понимать, что, пусть и так, пусть и, как бы кощунственно и богохульно почти это ни звучало, но именно Святой Августин сослужил двум исстрадавшимся сердцам, телам такую службу. Дамиано бы и большее простил. Даже если и в самом деле потом, после, возлюбленный не пожелает его более видеть – и это простит ему за эти мгновения сладостной близости, что они были рядом, были предельно открыты и откровенны друг с другом в выражении чувств, в словах. За это действительно можно было пойти на костер. Разве можно было прежде представить себе, что на самом деле существует такая любовь? А их чувства еще и фактически были под запретом… и вот… не смогли более таить их друг от друга.
И все же до одури пугала мысль, что в монастыре могут прознать про выходки Элиа… и тогда… страшно себе представить. Ну почему, почему он именно такой путь избрал для себя? Почему оказался столь тверд в решении своем? Но ведь ничего нельзя было сделать. И уж, тем более, не теперь, когда оба оступились, забыв обо всем на свете, ценой лишь усилий невероятных стараясь издавать как можно меньше шума, дабы не быть услышанными. Как же сложно сдерживать себя, когда от восторга едва ли не теряешь не то что последние капли рассудительности, а вообще забываешь обо всем на свете, полностью отдаваясь охватившему все существо восторгу.
Казалось, что хватит и пары движений… и все закончится. Так нестерпимо жгло неудовлетворенное желание, изводившее их обоих слишком, пожалуй, давно. В пору пенять было на собственную недальновидность… но как можно было предположить, что они все-таки решатся на такой отчаянный шаг? Именно отчаянный, ибо именно этим чувством было пропитано сейчас все вокруг: каждый поцелуй, каждое прикосновение. Все происходило так, будто бы в последний раз. Будто бы земля с небом местами поменяются опосля, а на земле наступит кромешный ад, в котором они на века будут разлучены друг с другом. А потому отчаянно не хотелось, чтобы эта ночь кончалась. Пусть бы она была вечной… пусть… лишь бы он, Элиа, навсегда остался рядом, позабыв о долге, о сане, об обетах своих.
- Ты… ты жизнь моя… Элиа… - всхлипнув, шептал Эриццо, крепче прижимая возлюбленного к себе, подставляясь его поцелуям, лихорадочно, торопливо целуя в ответ, приподнимая от подушки голову, стараясь обласкать руками его всего… если б только мог дотянуться. Пред глазами уже стояла предательская картина того, как он, бросившись любимому в ноги, тщетно умоляет его покинуть монастырь, оставить сутану, чтобы быть рядом с ним, с Дамиано… и это было так страшно, что невольно он, охваченный смятением, ногтями впился в горячую кожу, успев подавить собственный громкий стон, полный желания.
И вновь поцелуй. К губам его припал, будто бы к живительному источнику, томимый жаждой. Страстно целовал, выгнувшись под ним от нового толчка вглубь собственного тела, которое уже давно требовало большего, требовало разрядки бесконечно, казалось долго. И с каждым мгновением было понятно, что любые обещания, данные себе самому, с этим человеком обратятся в прах. Не будет он довольствоваться одним единственным разом этим. Не сможет. Вот оба они сорвали запретный плод, но он и правда оказался таким сладким, что рука невольно тянется к следующему. Что же ждет их впереди?
Дамиано слушал, что говорит Элиа, но не слышал почти, поглощенный ощущениями их обоих. А потом и сам бессвязно зашептал, перемежая просьбы с обещаниями, признаниями, ласковые слова с угрозами, теряясь в восхитительном блаженстве, лишь на какое-то короткое время оставаясь недвижимым, лишь чуть подрагивая под ним, чтобы не спровоцировать слишком быстрый финал. Но сдался, сорвался, принявшись подмахивать, закусив до крови губу, чтобы не кричать от сумасшедшего лавинообразного удовольствия, которое вот-вот должно было выдернуть его из, казалось, самого бытия. Не ведал он и не задумывался, осталось ли на плечах и спине Элиа хоть немного места, не украшенного росчерком его ногтей, равно как и не знал, сколь плотно следы страсти возлюбленного покрывали его кожу теперь. Стиснул, вероятно, до боли коленками его бока, выгибаясь под ним на постели, лихорадочно расцарапывая его предплечья, плечи, проваливаясь в какой-то невероятный оргазм, едва успев сдержать собственный рвущийся с губ крик удовольствия.

Дамиано не знал, сколько времени он провел во тьме… длилось ли их наслаждение друг другом секунды или часы. Ан нет, вроде рассвет не забрезжил еще за окном… Его охватило смятение и бесконечная грусть. Ведь ничего хорошего он не предчувствовал. Мягко коснулся волос возлюбленного кончиками пальцев, прежде чем вновь крепко обнять, зажмурившись, глухо всхлипнув.
- Что же теперь, любовь моя? Я… я так виноват перед тобой… видит Бог, я хотел этого, но старался избежать… я так… так тебя подвел… Как же нам быть теперь? Как жить? Моя жизнь… и прежде была невыносимой… без тебя. А теперь… теперь без тебя она просто потеряет смысл…

+1

57

Не понимал Элиа, как мог жить, дышать - не зная объятий возлюбленного, не зная нежного жара его совершенного тела, и этой чувственности, которая кружила голову, не оставляя ни единого шанса на прошлое. Ведь не сможет без него, погибнет. Душа бессмертная, кущи райские? К чему, к чему это ему, если без Дамиано? Единственная правда, которую Элиа так боялся прежде произнести вслух. Вполголоса. Шепотом тишайшим. Он свернул не туда. Он оказался недостоин избранного пути.
Только бы говорил, говорил еще, только бы любимый голос искрящимся потоком вливался в сознание, не отпускал, заполнял собой, изгоняя преждевременные мысли. Все после. Пока одна ночь на двоих, одна тесная постель, и безумная преступная любовь. Как же хотелось дать себе волю, и кричать от острого наслаждения, сжимая в объятиях свое единственное сокровище, кричать так, чтобы стены это роскошной благопристойной тюрьмы обрушились, рассыпались прахом.
Кожа саднила, исчерченная алой штриховкой его ногтей, и Элиа прятал глухой стон у любимого на плече, телом своим каждый изгиб его тела повторяя, в похотливом животном неистовстве двигаясь быстрее, задыхаясь и боясь открыть глаза - словно не с ним это волшебство, не с ними. Если бы удержались они, то быть может могли бы и дальше притворяться, но теперь - теперь и дня не сможет прожить без сладости губ его, без неистовства страстных объятий. Если бы эта ночь могла стать лишь первой из тысячи тысяч других ночей, которые ожидают их. Ты - гибель моя, но иного ничего не желаю, ничего иного не прошу.
Движения бедер стали резче, жестче, словно хотел получить больше, если этому первому разу суждено стать и последним. Не думать об этом сейчас, когда желанный возлюбленный его неразделим с ним, когда они едины в безумии любовной схватки, наконец довершая жарким слиянием тел давний союз их сердец и душ.
Дамиано выгнулся под ним, теснота его тела пульсирующим кольцом сжала плоть, и Элиа показалось, что он умирает от невыразимо яркого наслаждения. Припал к губам искусанным, резким толчком врываясь глубже, и замер, содрогаясь в мощном, невыразимо сладостном оргазме, в единый миг с возлюбленным.

Тьма под закрытыми веками, расцвеченная радужными вспышками, постепенно таяла, позволяя Фарнезе вернуться с небес на землю. В тепло постели и нежных объятий.
Элиа смотрел в глаза, подернутые дымкой наслаждения, окончательно уверовав в то, что это не сон, не морок. И негде взять сил, чтобы отстраниться, лишить себя счастья ощущать его вот так - кожа к коже, жарко, влажно. Как сделать это, если у них теперь одно сердце на двоих?
- Что ты такое  говоришь?! Молчи, молчи же! - зашептал жарко, кольцом крепких объятий окутывая, словно это могло что-то исправить, отсрочить необходимость принимать решение. - Тебе не в чем винить себя, ведь я сам... знал бы ты, как я хотел этого! Смотри - небеса не разверзлись, чтобы покарать нас. Я благодарю Господа за то, что... что позволил мне познать тебя. И я если мне придется заплатить за эту ночь, я готов на любую цену.
Фарнезе замолчал, прислушался. Кто-то из братьев шел по коридору. Если войдут сюда... Нет, за себя Элиа не опасался, его тревожила участь Дамиано. Некуда спрятаться, некуда убежать. Он лишь еще теснее прижался к возлюбленному, молясь о том, чтобы ничто не омрачило подаренной им ночи. Шаги зазвучали совсем близко, но - мимо. Фарнезе улыбнулся. Как же хотелось ему вот так и лежать рядом, обнимая Дамиано, лаская, окутывая негой поцелуев и не думая о завтрашнем дне. Теперь они всецело принадлежат друг другу. Навеки.
- Мне нельзя здесь оставаться, - сказал тихо, осторожно выскользнул из горячего, мокрого от семени тела, но руки разжать не решился. Кончиками пальцев трепетно ласкал его, запоминая каждое прикосновение, каждый его тихий вздох.
- Дамиано... мой Дамиано...
Разве мог он прежде вообразить, какое это безграничное блаженство - говорить о чувствах своих, не таясь больше ни его, ни самого себя. Как просто было в прошлой жизни бездумно рассыпать комплименты, шептать слова нежные, навеянные чьими-то прекрасными очами, тронувшими душу на одну-две томные ночи. Пустое все. И только теперь понял, какое это счастье - иметь возможность и право говорить о чувствах своих.
- Мне невозможно здесь далее - слишком большая ложь, - Фарнезе сел на край постели, глядя куда-то перед собой. Можно было подумать, что его увлекла пляска светотени на стене.
- Но я не могу уйти сейчас... Дай мне время, хорошо?
Фарнезе поднялся, смочил водой льняной платок и протянул возлюбленному.
- Нам все же стоит привести себя в надлежащий вид и одеться. Я не боюсь, нет. Но... не нужно... так.
С отчаянной поспешностью натянул на себя сутану, но теперь она не могла служить ни спасением, ни причиной, ни стеной.
- Ты ведь понимаешь, для чего я остаться хочу? - присел рядом, с нежностью волос его губами коснулся. - Не сердись на меня за это. А потом... Мы уедем с тобой, куда пожелаешь уедем. Ничто больше не сможет встать между нами. Сан свой я предал, я не хочу лжи. Но я ни о чем не жалею. Я думал, что я счастлив. Но только с тобой понял, что такое истинное счастье.

0

58

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]Век бы объятий не размыкал, только не знал доподлинно: хотел бы закрыть глаза, чтобы позабыть, где они находятся… или же ни за что не закрывать их, чтобы смотреть на любимого, запоминать все так, будто последние мгновения суждено им провести вместе.
- Мы оба хотели… - тихо отозвался Дамиано, - пожалуй, что так. Только… все равно я считаю себя повинным в этаком грехопадении. Сам же… ведь мои же речи так и пестрили благопристойностями и благонравием, а что же сам… да еще и… - он улыбнулся, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом его объятий, - Святой Августин… кощунство какое-то, право же…
Эриццо напрягся, услышав шаги, лихорадочно пытаясь придумать, что станут они делать, коли кто попытается зайти, больного проведать. Обычное же дело… накинуть покрывало, прикинуться спящими… но такой беспорядок вокруг, что… шила, пожалуй, в мешке не утаишь. И поздно думать о том, как скрыть это преступление против Господа в такой ситуации. Но… то ли сказочное везение, то ли закономерность какая-то, шаги в коридоре затихли, миновала их участь быть застигнутыми наедине в весьма недвусмысленной ситуации.
Негромко застонал, когда он покинул его тело. Хотелось бы еще так… ощущать его в себе, словно это было каким-то гарантом их близости, но ведь это могло и к продолжению привести. А могли ли они так рисовать сейчас? Вряд ли. И вот продолжал нежиться в объятиях возлюбленного, стараясь запомнить все до последнего, ведь в этом был смысл жизни его. Так он для себя решил.
- Я понимаю… - также тихо ответил, глядя ему в глаза, мягко улыбаясь. – Я лишь тебе принадлежу… даже если бы не произошло этого между нами, так оно и было бы все равно. Вся моя жизнь… лишена смысла без тебя…
Истинной правдой это было. Даже если бы сложилось так, что пути их разошлись окончательно, что принял бы решение Элиа не видеться более с ним, дабы не тревожить друг друга… и тогда бы все равно Дамиано, вернувшись домой, в палаццо, не смог бы стать прежним веселым повесой. Подумал тут же об отце, как огорчится он, узнав, что не видать ему внуков… что ж… он всегда может взять на воспитание осиротевшего наследника хорошей фамилии, а Дамиано не будет против, если придется даже большую часть наследства отдать сводному брату. Так будет лучше. Так будет справедливо. А им… им двоим хватит, чтобы жить счастливо. Ведь главный залог их счастья в их же руках – они, наконец, вместе. Во всяком случае, хотелось именно на это надеяться.
- Время… теперь оно мне не страшно, пожалуй, только если ты… - он чуть нахмурился, наспех приводя себя в порядок и одеваясь, отчаянно не желая вновь вести беседу о том, что страшило его более всего. Не раскрытия их отношений он боялся. За это накладывали строгую епитимию, не более того. А вот если его любимый не сможет избавиться от мысли о этой проклятой книге…
- Я… я не сержусь, Элиа. Я боюсь за тебя. Я боюсь безумно того, что может постигнуть тебя, если тебя поймают, понимаешь? Тогда все планы пойдут прахом… тебя будут судить… соберется комиссия… трибунал... да Богу одному известно, какая кара тебя постигнет за твои стремления, за твое любопытство! Как ты… как… ты можешь и теперь лелеять эту мысль… ведь если предприятие твое будет безуспешным, то сложно представить что-то более страшное, что может встать между нами…
Дамиано с отчаянием посмотрел на возлюбленного, закусил губу, встав с постели, кое-как приглаживая растрепанные волосы, заплетая их в косу.
- Ты… так рискуешь всем… всем… пойми… - он опустил перед ним на колени, прижавшись щекой к его рукам, прикрывая глаза. – Будет слишком поздно… когда ты поймешь, что наказания не избежать… а что же тогда прикажешь делать мне? Никакие светские власти не смогу вмешаться, все будет бессильно… а я никогда не смогу простить себе, что не отговорил тебя от этого безумия. Смерть, что окружает Кодекс… это же не бабкины сказки, не легенды… это не пустые слухи… Да ты и сам говорил, что кто другой еще ищет эту книгу… так пусть тогда кара Вселенской Церкви обрушится на его голову, не на твою! Я не готов потерять тебя, когда едва обрел!

+1

59

Имел ли Элиа право рисковать тем, что у них теперь было, рисковать самим будущим ради сомнительного удовольствия любопытство свое утолить? Разве не ответственен он за судьбу Дамиано, который ради любви к нему готов на непомерные жертвы - такие, каковых ни один человек не достоин?
- Тебе следовало бы больше верить в меня, - Элиа улыбнулся, покачал головой. - А мне - больше ценить то, что я имею и выбросить из головы погоню за призраком. Должно быть, я еще не совсем здоров...
Вспомнил только - и притаившаяся болезнь радостно оцарапала болью виски, слабостью разлилась по телу. Фарнезе нахмурился, провел ладонью по лбу, словно изгнать ее намеревался.
- Ты прав, душа моя, - Элиа с нежностью смотрел на возлюбленного, с благоговейным почти трепетом волос его пальцами касался. Разве достоин он, отступник, такого счастья? И держать бы теперь это счастье крепче, не размыкая объятий, жить только для него и не разлучаться никогда. А он, едва успев обрести, готов поставить под угрозу их обоих...
- Я останусь здесь еще на несколько дней. После скажу, что решил вернуться в свою обитель. Никто не станет препятствовать и задавать лишних вопросов. Но я, конечно, туда не вернусь. За эти дни нам нужно решить, куда мы отправимся, где и как будем жить. Мне придется написать матери, чтобы мое исчезновение не беспокоило ее. Что касается Кодекса... - Фарнезе прикрыл глаза. - Я подумаю об этом. Не сейчас, - опустил ладони на плечи возлюбленного, потянул к себе мягко. - Я хочу провести эту ночь с тобой, с мыслями только о тебе.
Не стоило гадать о том, как могла бы сложиться жизнь каждого из них, если бы они не встретились в тот вечер, если бы не понравились друг другу, или если бы отдались немедля внезапно вспыхнувшей страсти. Свой пусть друг к другу они прошли, выдержали, и вот награда за это - такая, прекраснее которой и быть не может. Право любить друг друга, право принадлежать. Право на будущее, в котором они будут просыпаться в одной постели и улыбаться друг другу, смотреть сияющим от счастья взглядом.
- Это против правил, но я запру дверь. Хочу чтобы ты остался со мной до утра, - Фарнезе привлек любимого к себе, к груди прижал. Грубая ткань сутаны касалась саднящей кожи, вызывая у Элиа улыбку. Только бы подольше не сходили эти метки - свидетельство их страсти, до того дня, когда им уже не нужно будет таиться.
Сложно было сделать только первый шаг с края пропасти, в нелепых навязанных опасениях запутавшись. И если бы не стечение обстоятельств, то кто знает, когда бы они наконец кинулись в объятия друг друга? Если бы не смелость Дамиано, которую он себе в вину вздумал ставить...
- Я благодарен тебе, - прошептал Элиа, укладывая возлюбленного на узкую кровать. Ладонь к бедру его прижал, точно зная теперь, какую упоительную нежность кожи скрывает от него ткань одеяния. К этому телу отчаянно хотелось припасть губами, окутать ласками - изводяще-нежными, неистово-жаркими. Любить его, любить за все те долгие месяцы, что они запрещали себе. За каждый день собственного бегства, за каждое мгновение терзаний возлюбленного - любить, чтобы забылось все, все печали и лишения. Чтобы страху потери не осталось места в их душах. Прижаться бы щекой к его бедру, в ноги пасть, губами обнять горячую плоть, узнать вкус его. Овладевать им, даря наслаждение, заниматься любовью до изнеможения, до сорванного криком голоса. И каждый день благодарить Дамиано за то, что решился сделать тот самый первый шаг. После которого все стало так легко и естественно. Фарнезе сунул руку под сутану, по ноге его вверх скользнул, огладил нежную изнанку бедра. Все, что он оставил в прошлом, о чем вроде бы забыл, - теперь стремительно возвращалось к нему, сводило с ума, наполняя восторгом и неугасимым желанием.
- Прости... - пробормотал смущенно. - Наверное, я не должен... здесь... Я счастлив уже тем, что могу обнимать тебя и знать, что это не сон, после которого просыпаться - хуже смерти. Моя жизнь - это ты. Остальное теперь утратило смысл.
Фарнезе понимал, что какое бы решение относительно поисков Кодекса он ни принял - Дамиано поймет. И поддержит. Даже если будет против, вот как сейчас. Каждое слово справедливым было. И возможно, у Элиа наутро достанет здравого смысла оставить эту затею. Всех тайн не разгадать.
- Нам нужно отдохнуть, - сказал не совсем уверенно. Хотелось-то иного. Всхлипнул, словно от боли, к губам любимого прильнул, лаская их с невыразимой нежностью, целуя едва ли не с отчаянием, слово боялся быть отвергнутым, хотя я знал, что этого не случится.

Фарнезе не верил в то, что сможет заснуть в эту ночь, рядом с желанным возлюбленным. И очень удивился, открыв глаза на рассвете, поняв, что все же спал - спокойно, без сновидений. Впервые пробуждение было таким сладостным - рядом с ним был Дамиано. И как теперь пережить те несколько ночей врозь, которые отделяют их от того мгновения, когда смогут безраздельно быть вместе.
- Тебе сейчас нужно уйти...
Даже думать об этом было нестерпимо больно. Но так было нужно. Конечно, Дамиано мог остаться в аббатстве, но в другой келье.
- Если бы ты был здесь - мне легче было бы. Даже если не видеть тебя - то хоть знать, что ты близко. И при любой возможности бежать к тебе, - Элиа обнял ладонями лицо любимого, нежным поцелуем к губам припал. Любовь моя, жизнь моя...
Боясь не совладать с собой - отпустил.
- Чем бы ни оказались эти страницы - нужно будет их спрятать, - Элиа посмотрел в окно. Скоро солнце окончательно вступит в свои права, и тогда можно будет рассмотреть то, что скрывалось под текстом известных каждому молитв.

+1

60

[AVA]http://i18.photobucket.com/albums/b114/Narushisu/MT/011.jpg[/AVA]- Я верю в тебя… - Дамиано покачал головой, медленно поднимая ее, чтобы в глаза возлюбленного заглянуть, чтобы не только словами, но и взглядом подтвердить сказанное, - но как ты, ты сам не понимаешь, что предприятие слишком рискованно… и как бы я в тебя не верил, есть множество такого, что никто не в состоянии предусмотреть. И избежать, следовательно.
Он сочувственно посмотрел на Элиа: вот ведь, он совершенно с этой своей страстью и любовью позабыл о его здоровье, которое, бесспорно, требовало внимания.
- Где жить… это не проблема… - задумчиво проговорил Эриццо, - у нашей семьи есть небольшое поместье довольно далеко, место, можно сказать, уединенное. Там давно никто не бывает. Я напишу отцу. Так что это самое простое, похоже, что предстоит.
Улыбнулся, поднимаясь с пола, устраиваясь рядом на кровати, стараясь не думать о том, что теперь, если они оказываются рядом в такой близости и на постели… определенно, они могут не сомкнуть глаз до утра, ибо наверняка оба хотят вложить в эту ночь все дни, что сдерживали себя от этого поступка, от того, чтобы показать друг друг свои чувства…
И вот… до чего ж дошло: монах, запирающий дверь собственной кельи… А все он, Дамиано. И как знать, на какие еще преступления, если так можно выразиться, подвигнет он его, наконец, смирившегося, открывшегося любви до конца.
- Не говори так… - шепнул он, прижимаясь к нему вплотную, чувствуя, что на этот раз придется уже сдерживать себя, чтобы подарить обоим необходимый отдых. - Я не… - закусил губу, накрывая его руку своей. Как же он хотел, чтобы сейчас, вместо сна, они продолжили то, что принесло обоим нестерпимое и, как бы кощунственным ни было так думать, божественное удовольствие. - Нет, это нормально. И ты знаешь, что я тоже этого безумно хочу, несмотря на то, что близость в таком месте так отчаянно греховна. Но… если бы не то, что помимо бодрствования, нам должно отдыхать, я бы непременно согласился на продолжение… но пока…
О, как бы он хотел, чтобы рука Элиа теперь скользнула выше, смелее, он бы непременно… лег бы на спину, повернулся бы к нему спиной и снова, кусая губы в кровь, отдавался бы ему, насаживаясь на его крепкий член, сходя с ума от переполняющих его желаний, которым было слишком тесно в рамках одной ночи и одной кельи. А значит… пока так надо. Еще несколько дней - испытание терпением, близостью, уже свершившейся. И теперь, когда они познали друг друга, вкусили этот запретный плод, еще желаннее стало уединение их, во время которого им обоим было суждено гореть в адском пламени удовольствия.
- Нужно… - в унисон ответил Дамиано, но куда более уверенно, с удовольствием целуя губы возлюбленного, даря ему наслаждение и спокойствие, которого так не хватало, чтобы погрузиться в сон. Приласкал его, пока тот не уснул.
Не было обратного пути. И вот он, Эриццо, так стремившийся к подобному итогу, должен был теперь проявить не только чудеса вранья, но и прочие. Многое он уже передумал, прежде чем, наконец, сон и на него снизошел, даря вполне заслуженный за подобные труды, отдых. И, отчасти, даже немного забвения, помогая забыть о Кодексе. Вот что тревожило его более всего. Однако заснул он быстро, без сновидений, замирая в объятиях возлюбленного.

- Ммм… именно… иначе ты из-за меня пропустишь заутреню. Я ведь не смогу отпустить тебя из постели просто так.
Он, как мог быстро, слез с постели, бегло поцеловав Элиа в щеку.
- Не бойся. Я не уйду далеко. Я останусь здесь. Причину я найду. Об этом не волнуйся.
Заверил его, ответил на поцелуй, на мгновения забыв о собственных благих намерениях.
- Элиа… я сейчас забуду о том, что… - он отстранился, облизал губы, мельком глянув на страниц, которые должны были быть, по идее, частью Кодекса, - я пойду на молитву вместе с другими, потом договорюсь о том, чтобы остаться на несколько дней. А потом найдемся… - улыбнулся, возвращая поцелуй, выскользнув из кельи.
По счастью, на молитву он не опоздал, а лицедейство его и здесь принесло свои плоды. Ему, конечно, отчаянно стыдно было заниматься подобными вещами в Доме Господнем, только вот другого выбора у него не было. Однако, проблемы договориться о размещении в келье на несколько дней не возникло. Более того, его келья была едва ли ни рядом с кельей Элиа, что было совсем хорошо. И пока он сидел в своей келье и писал письмо отцу, решив, что лучшего времени для этого не найти.

+1


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Альтернатива » Fuggi il piacer presente, che accena dolor futuro [FINE 2015.06.02]