Кровь и кастаньеты

Объявление

Мои благочестивые сеньоры!
Я зову вас в век изысканного флирта, кровавых революций, знаменитых авантюристов, опасных связей и чувственных прихотей… Позвольте мне украсть вас у ваших дел и увлечь в мою жаркую Андалузию! Позвольте мне соблазнить вас здешним отменным хересом, жестокой корридой и обжигающим фламенко! Разделить с вами чары и загадки солнечной Кордовы, где хозяева пользуются привычной вседозволенностью вдали от столицы, а гости взращивают зерна своих тайн! А еще говорят, здесь живут самые красивые люди в Испании!
Дерзайте, сеньоры!
Чтобы ни случилось в этом городе,
во всем можно обвинить разбойников
и списать на их поимку казенные средства.
Потому если бы разбойников в наших краях не было,
их стоило бы придумать
Имя
+++
Имя
+++
А это талисман форума - истинный мачо
бычок Дон Карлос,
горделивый искуситель тореадоров.
Он приносит удачу игрокам!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Искушение


Искушение

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

Участники: Ксавье Ламбер, Себастиан
Время: начало - 17 марта 1750 года.
Место: улицы, Кордовы, монастырь ордена доминиканцев в окрестностях Кордовы
Предполагаемый сюжет: древний, как мир

http://savepic.su/5285274.jpg

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-03 20:57:25)

0

2

Келья >>

Улицы Кордобы. Торговая площадь, склады.

Как добрался до дома, Ксавье помнил очень смутно. Усталость, пережитая боль, отголоски которой неприятным образом давали о себе знать, выпитое вино и душная атмосфера развалин, наполненная ароматными, туманящими голову курениями, сделала свое дело. Хватило его только на то, чтобы отыскать горький порошок, подаренный масаи и приготовить себе питье, кое-как вспомнив данные когда-то советы.
Почти сутки капитан спал и отдыхал, уткнувшись лицом в подушку. Просыпался лишь для того, чтобы выпить очередную порцию своего горького снадобья, такого отвратительного на вкус, что желудок в спазме тошноты сразу подкатывал к горлу. Затем снова проваливался в сон.
И лишь через сутки проснулся, ощутив, что лихорадка, бьющая тело, отпустила, спина блаженно молчит и он чувствует зверский голод.
Дел было немного, но те, что следовало закончить, ждали своей очереди. Предстояло наведаться на склад, принять груз и отправить его с почтовыми каретами к реке. Оттуда по воде в Кадис.
Можно было дать себе еще один день на отдых. Вызванный в срочном порядке квартирмейстер мистер Такер в немом изумлении поморгал на спину своего капитана, ничего не сказал и, как было велено, мазал раны мазью и накладывал повязки.
А, нет. Сказал.
- Доведете Вы себя до гроба или костра раньше положенного времени, капитан.
Спустя два дня, ближе к вечеру, они вдвоем отправились на склады, что на рыночной площади. Леруа, проверенный человек, уже приготовил почтовые кареты и рабочих, грузить бочки с табаком и привезенное накануне вино.
Ксавье оставалось только осматривать каждую бочку, под диктовку Леруа  отмечать целостность груза, кое-где просить просмолить дополнительно бока и днище. Кладовщик попросил прихватить для своего брата в Кадисе несколько ящиков с инструментами для продажи.
День клонился к вечеру. Солнце приобрело пурпурный оттенок, послало длинные смешные тени, превращая коротышку торговца фруктами в ходульного гиганта с изломанным горбом на спине - он уже собирал остатки своего товара и таскал в арендованную клетушку, а часть грузил на повозку.
Ксавье прохаживался от кареты к карете, от повозки к повозке, ставил подписи на документах, протянутых Леруа, проверял крепления.
Последня повозка и все закончат.
Леруа скрылся где-то в недрах склада.
- Мсье Ламбер! А инструменты-то! Один ящик забыли. Тьфу, пропасть.
- Ничего, грузи сюда. Отметку поставь в реестре и не потеряется.
Кладовщик, пыхтя, сам принес и поставил ящик на повозку и принялся старательно привязывать концы веревок.
- Может быть, прихватите с собой пару бочонков хереса? Отличный херес. Достался мне почти задарма, но хранить не могу, завтра товар придет, надо место освободить, - лицо кладовщика стало улыбчивым и приятным, как всегда, когда он предлагал сделку.
- Херес? Покажи.
- Отличный херес, клянусь Девой Марией. Есть еще вино, но неходовой товар. Монастырю бы продал, но монахи, благослови их Господь всемогущий, прижимистые звери. Идемте.
И Леруа помчался внутрь склада.
- Сейчас...
Ксавье отвлекся на просмотр документов. Чертов кладовщик трещал, как попугай и мешал сосредоточиться, в который раз заставляя капитана вновь начать пересчитывать укрепленный груз и сверять со свитком.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-04 20:09:29)

+1

3

Уже выбравшись из этого проклятого места, Себастиан рад был бы счесть произошедшее мороком или дурным сном, но боль в правом бедре отчетливо давала понять, что это не так. В любом случае, первоначальное желание рассказать обо всем рассеялось, стоило только сесть и подумать – дьявольская месса - это, конечно, отвратительно, но первым под подозрение попадет не кто иной, как он сам. К тому же, ни одного имени, чтобы подтвердить или опровергнуть приверженность кого-либо из горожан к этому культу, он не знал. Оставались, правда, лица, точнее – одно лицо, не скрытое маской, которое довелось ему увидеть. Но этот человек нужен был ему совершенно для других целей и вопросов.
Через два дня на складах… Что же, Себастиану повезло в тот день быть в городе. Он не хотел, он отчаянно не хотел. Правда, и веригу не снимал, полагая ту вполне справедливым наказанием. Смирение плоти, смирение духа – это было необходимо, хоть и до полного смирения, дело ясное, было еще далеко. Раненая плоть ныла, не желая смиряться с насилием, над ней учиненным, пусть даже с трижды божьим тщанием. Два дня – слишком малый срок, чтобы презреть боль и неудобства, коих с каждым днем становилось все больше.
Склады находились рядом с рыночной площадью, поэтому успешно можно было делать вид, что он здесь исключительно по нуждам монастыря, и не поглядывал в сторону… назначенного места встречи. В качестве сопровождения ему навязали одного из послушников, который то и дело вертел головой по сторонам, отпуская полушепотом комментарии и вздохи по поводу суетной мирской жизни и вообще, как хорошо, что он решился оставить ее и посвятить себя служению Господу, потому что именно Он только и может наставить на путь истинный да путь праведный. Этот рослый детина был выше Себастиана на голову, с младенчески простым деревенским лицом и неожиданно тонким голосом. Они были практически одного возраста, но послушник смотрел на Себастиана как на осененного особой святостью старца самого преклонного возраста. Что же, лучшей компании пожелать было нельзя.
Так вот, завершив основные дела, Себастиан решил пройтись по рыночной площади, даже с удобством – толпа, завидев монашеские облачения, иногда расступалась. Кто-то просил благословения. Кто-то подбрасывал в кошель для податей одну-другую монету, решив, что на сегодня от греха себя очистил. Спутник, чье имя постоянно вылетало из памяти, что-то снова бормотал над ухом, Себастиан же прокладывал себе путь в точку встречи. Надо было расспросить об имени… Но, что произошло – то произошло.
Солнце садилось, тем временем. Торговцы сворачивали свои лавки, убирая товар и готовясь надежно запереться в своих домах в компании семьи и похлебки, которой несло на все улицы.
Заметив на складах какое-то движение – вроде бы, что-то грузят, чем им еще заниматься, - Себастиан решил попробовать описать нужного ему человека – вдруг тот приходил или еще здесь? Тем более что внешность была приметной. Хотя бы рост.
Приказав послушнику ждать его на площади, Себастиан двинулся к человеку, который ходил от повозки к повозке, осматривая и проверяя все с дотошностью старого арабского торговца. Его спина показалась смутно знакомой, и стоило бы его окликнуть, но в горле почему-то застрял ком, а рана на ноге заныла с новой силой, давая о себе знать. Рядом с ним суетился какой-то человек, который затем шибко умчался вглубь склада. К тому времени уже можно было убедиться, что этот человек, сейчас углубившийся в изучение бумаг, именно тот, кто ему нужен. Что же… Встрече, все-таки, было суждено состояться, хоть цели до сих пор были туманными. Обсудить все, что произошло? Смешно. Выяснить причины? Примерно так же смешно. Попытаться спасти его от разрушающего греха? Забавно же будет, если он узнает, что на оргии встретил монаха. Но разговор с этим человеком казался необходимым.
- Вы хотели видеть меня, сеньор, - достаточно тихо, чтобы его услышал лишь тот, кому слова предназначались. Достаточно громко – чтобы вырвать того из забытья дел.
К тому же, он выполнил данное ему условие, и имел право… Почему-то казалось, что на что-то да имел. «Ох и пожалею я об этом, прости, Господи», - пронеслось в голове.

+2

4

В глубине склада о чем-то продолжал вещать Леруа, а справа послышался тихий голос. Ксавье обернулся. Перед ним стоял монах-доминиканец.
Что? Кого он хотел видеть? Монаха?  Святой отец, скорее всего, спутал его с кем-то, ошибся.
Ламбер шагнул навстречу и улыбнулся, уже собравшись отвесить вежливый полупоклон и сказать вслух, что вряд ли встреча с ним входила в планы кого-то из представителей славного доминиканского ордена, но поклон не вышел, слова, уже готовые сорваться, застряли на языке.
На волнистые светлые волосы монаха упал луч солнца, вызолотил кожу. Взгляд капитана остановился, брови чуть дрогнули. Нет, не ошибка. Где-то он его видел.
- Мсье Ламбер?! - вещал из склада невидимый Леруа. - Три бочонка, ей-богу, отличное вино.  Только взять и отвезти. Расплатиться потом сможете. Ей- богу…
Эхом продолжали звучать слова торопливого кладовщика, но вдруг растворились во внезапно наступившей ватной тишине узнавания. Кому он тут назначил встречу?
В руинах. Стоя на пороге комнаты. Глядя на распростертое на постели ладное, возбужденное его ласками тело.
Через два дня можете найти меня, если это…
Верига…
Капитан подошел почти вплотную, на ходу машинально скатывая свиток, и не глядя передал своему помощнику.
- Всё… всё... Отправляйтесь.
Дуновение ветра отбросило золотистую длинную прядь волос и он различил на шее монаха что-то похожее на отметину - там, где и оставил.
Все звуки вернулись обратно также внезапно, как и исчезли. Загрохотали по мостовой повозки, зацокали копыта, загомонили торговцы и покупатели, голос Леруа снова прорезался, из ватного стал оглушительно звонким баритоном.
- Вы - монах? Какого черта…
Кладовщик, уставший ждать, выскочил с бочонком в обнимку и, заметив, что повозки, груженые товаром уже сворачивают за угол.
- Капитаааан?! Как же так? Эх! - он махнул рукой, разочарованно сморщился и вдруг заметил монаха. - А… о… Вечерочка доброго, святой отец. Благословите!
У Ламбера хватило ума удержать невольное движение руки - до зуда в мышцах хотелось протянуть руку и отвести волосы, шагнуть еще ближе, рассмотреть лицо и проверить...
- Мне нужно переговорить со святым отцом, - Ксавье сделал приглашающий жест и для верности взяв за плечо монаха, почти вежливо проводил его в тень навеса.
Где-то наверху меж балок хлопали крыльями и бормотали голуби. Пахло соломой, дегтем, смолой, пряностями, дубовыми бочками и пылью. Сквозь щели навеса и стен внутрь, крадучись, забрался, по-вечернему яркий, луч солнца, и заиграл мириадами пылинок, беспокойно крутившихся в воздухе.
Капитан, все еще не пришедший в себя от внезапных и трудно поддающихся осмыслению чувств, придвинулся к монаху и отвел прядь волос с шеи. Увидел родинку, полукружия метки и багровый след на белой коже, бездумно, не заботясь ни о чем, не понимая что делает, скользнул рукой ниже, опустил на бедро, откинув плащ, и пальцы сквозь двойную ткань монашеских одежд почувствовали прикосновение к металлу вериги.
Жар внезапно окатил тело, торопливо сбежал на кончики пальцев и исчез.
- Вы?
Этого не могло быть. Не могло. Просто потому, что никого более сумасшедшего, чем он сам на свете не могло быть и всё. Но нет.  Могло. Стоит вот в тени склада и смотрит серыми глазами. И что же с ним делать?
- Я могу Вас проводить в обитель, святой отец. Если Вы не против.
Капитану стоило больших усилий отступить, повернуться и выйти из склада. Он потребовал у кладовщика еще одну почтовую карету и объяснил, что направляется в монастырь доминиканцев с тем молодым священником и берет вино в дар монастырю, а херес для отца-настоятеля. За вино расплатился сразу же и все сильнее чувствовал, что в шее и меж лопаток окончательно затекают, деревенея мышцы - капитан Ламбер почти ничего в жизни не боялся так сильно, как услышать сейчас за спиной голос монаха и его решение.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-06 12:01:19)

+3

5

- Мы не на оргии, капитан, - тихо прошипел Себастиан, чувствуя, как его ощупывают чужие руки – не иначе, только так и узнать теперь. И нащупать оставленный «подарок», прикосновение к которому вызывает не самые приятные ощущения. У его собеседника, видимо, тоже. Невозможно было разгадать выражение его лица.
Капитан. Капитан Ламбер. Что же, отлично, будем знакомы. Кто вы, капитан Ламбер, какой человек, когда не скрываетесь под маской?
Склад казался одновременно и надежным, и ненадежным местом для встречи. То, что здесь где-то поблизости крутился подручный – или кто он? – а так же может заглянуть его послушник, дабы осведомиться – скоро ли они возвращаются, не располагало к разговорам. По крайней мере, к долгим.
- Вы назначили мне встречу – зачем? – упрямо спросил он, стараясь не упускать взгляд своего визави, в ответ на предложение доставить в монастырь. – Если вы планируете обсудить это по пути, то сразу скажу, что я не один.
Тут только он понял, как это прозвучало – что он загодя согласен отправиться с этим капитаном обратно в монастырь. Что же, сочтем это поворотом судьбы, к тому же, добираться как-то надо, а если уж сами предлагают… Любой знак можно считать знаком свыше.
- Что же, я не против, чтобы вы нас проводили, капитан, - тон внезапно сменился на официальный, так как в проходе замаячила долговязая фигура послушника, который, видимо, утомленный ожиданием, решил посмотреть, где носит святого отца.
Себастиан вот совершенно не знал, как себя сейчас стоит вести, что говорить… Поэтому решил прибегнуть к привычной стратегии – вежливая отрешенность, и только глаза периодами выдавали его острыми колкими взглядами в сторону мужчины, ну а кротостью этого самого взгляда он был обделен с рождения, лишь научившись скрывать свою природную натуру под флером благочестия.
- Если вы захотите поговорить, - понизив голос, и еще один взгляд прямо в глаза. – Это можно будет сделать в монастыре, с глазу на глаз. Брат Франциско явно не готов слушать наши увлекательные рассказы.
И этот взгляд, возможно, был не слишком серьезен. Как у ребенка, закопавшего в песочницу фамильные бриллианты, и жаждущего без слов разделить тайну с таким же посвященным.
Он идет к выходу, едва заметно прихрамывая – почему-то резко разболелась нога. Стремительно темнеет, и им надо бы выдвигаться, к тому же…
- Брат Франциско, сеньор любезно согласился нас сопроводить…
Представление. Искра интереса в тусклых блекло-серых глазах, впрочем, быстро угасшая. Брату Франциско куда лучше было бы в родной деревне, среди овец и прочих сельских радостей, но судьба распорядилась иначе.
Себастиан снова смотрит на капитана. Смотрит, с неудовольствием понимая, что ему нравится просто так смотреть, наблюдать, как меняются резкие черты его лица с освещением, становятся мягче, размытее… Как вчерашний сон. Он тряхнул головой, отгоняя видение.
- Позвольте выразить благодарность, сеньор, - кивок головы, с неспешным достоинством, с расстановкой, будто он и правда уже старец. Одним из них нравилась эта игра – игра в собственную значимость. Как ошибочно мнение мирян о том, что слуги божьи оставляют все земное за порогом монастыря… - Смею надеяться, мы не отвлечем вас от ваших дел. Удивительно, что такой занятой человек как вы смог найти время, дабы сопроводить в пути двух скромных служителей церкви.
Язык когда-нибудь определенно не доведет его до добра, это Себастиану предсказывали чуть ли не с детства, когда тот посмел дерзко заговорить с одним из сиятельных гостей в доме отца-маркиза. Вот и сейчас его тон был, с одной стороны, безупречно вежлив, с другой… Тем, кто действительно умеет слушать, его не обманешь. Капитан Ламбер, казалось, слушать умеет. И делать выводы тоже, только, хотелось бы, чтобы доля правильных выводов была большей. Или он уже счел, что монастыри не только по слухам славятся веселой тайной жизнью, и разгульный монах, охочий до удовольствий, решил попробовать что-то и за его пределами? Все же, Себастиан попал в старые развалины не по своей воле. Почти.

0

6

- Отчего-то я полагаю, что брату Франциско было бы любопытно и познавательно послушать наши с Вами беседы о смирении гордыни и умерщвлении плоти.
Скоро подоспел еще один монах - долговязый детина с простодушным и немного удивленным лицом. Стушевался слегка, глядя на почтовых лошадей и карету, моргнул на слова своего спутника, ставшего внезапно строгим и солидным, и послушно полез на сиденье, повинуясь кивку капитана.
Ламбер забрался следом, дверца захлопнулась и карета тронулась с места.
- Не стоит благодарности. От дел Вы меня не оторвали и, смею заметить, я немного удивлен Вашей забывчивости, святой отец. Ведь во время нашего знакомства, как Вы помните, состоявшегося неподалеку в одном из монастырей, Вы сами любезно пригласили меня совершить паломничество в ваш славный монастырь и предаться мыслям о смирении духа, укрощении плоти и о святой католической вере.
До сегодняшнего дня, капитан понятия не имел, что где-то в округе имеется монастырь доминиканцев, но если напротив него восседают два представителя этого ордена и они до сего момента шатались по Кордобе пешком, раздавая благословения и собирая пожертвования, значит, такой монастырь имелся неподалеку, да и у кучера не возникло никаких вопросов. Лошади бодро зацокали копытами по мостовой.
Брат Франциск неловко улыбался и чуть стушевался, покосившись на своего спутника в сутане, явно не зная, стоит ли поддерживать разговор, хоть по его лицу, как по раскрытой книге можно было прочесть все, о чем он думал. Что его спутник уж, какой молодец, успел склонить к покаянию и привлек в монастырь щедрого дарителя и паломника.
В бочках, предназначенных в дар, приятно плескалось вино, карета плавно покачивалась, вскоре мостовая закончилась и колеса резво покатились по накатанной сельской дороге.
Ламбер разговорил простодушного Франциско, задав пару вопросов. Слушал, не перебивая, проявляя искренний интерес к своему немудреному собеседнику. Брат Франциско расслабился, удобнее уместил седалище на скамье и сам пустился в рассказ.
Так капитан узнал, чем братья обычно занимаются помимо святых молитв и проповедничества. При монастыре была сыроварня, жаль что виноградников не было, сплошные апельсиновые рощи. Братья скупали за бесценок молоко у крестьян и навострились делать отличные сыры, продавая затем на рынках Кордобы. Да что Кордобы! И в Севилью возили! А из апельсинов-то чего только не готовили. Уж, гость-то, погодите, как только попадет в монастырь оценит все по достоинству и с настоятелем ихним беседовать одно удовольствие. Ученый человек, строгий но очень благостный. Ага, к ним часто приезжают. Место благословенное. Молись, спасай душу, да размышляй о богоугодном.
Ксавье слушал с улыбкой, иногда поглядывал на молчаливого своего знакомца из руин, еще чаще задерживал взгляд на его бедре, скрытом сутаной и плащом.
Вскоре замелькали луга, редкие домишки небольших деревенек, а затем апельсиновые рощи.
Сам монастырь выглядел ухоженным, опрятным и представительным.
Брат Франциско, под конец поездки проникшийся к “паломнику” искренней симпатией и дружелюбием, помчался на поиски настоятеля.
Вскоре тот сам вышел навстречу, ответил улыбкой и благословением на приветствие и выразил радость по поводу приезда гостя.
Чем-то он напоминал  своего чтимого предшественника святого Доминика. Темноволосый, высокий, крепкий с сильными, но ухоженными руками, указывающими на благородное происхождение ничуть не меньше, чем тонкие черты лица, с мягкой располагающей улыбкой, но острый взгляд карих глаз выдавал человека с опытом, начитанного и неглупого, как и звучный голос,  с явными нотками опытного управленца, наставника и проповедника.
Ксавье не смог определить его возраст. Чуть старше его самого, может быть, чуть младше. Твердая складка рта, уверенные движения рук и статная спина, едва заметные морщины - все, что могло дать основание предположить, что настоятелю отцу Дамиану примерно около сорока лет.
Настоятель отдал несколько распоряжений.
Бочки с вином отгрузили монахи. Херес отнес брат Франциско, сам же отец Дамиан, выслушав гостя, проводил его в свою келью для знакомства и беседы, попросив святых братьев принести скромный ужин, приготовить для гостя келью в северном крыле и оставить их побеседовать.
Ламбер, тактично пропустив вперед настоятеля, вошел следом и плотно прикрыл двери, бросив последний взгляд на своего знакомца.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-11 18:42:12)

0

7

«Да, конечно. Совершить паломничество я пригласил именно вас, - проснулся ехидный внутренний голос и Себастиан, чтобы не выдать себя взглядом, предпочел смотреть в окно, предоставив брату Франциско беседовать с мсье Ламбером сколько угодно, - Глаза бы не видели… Так у них была такая возможность, зачем пришел?»
За то, что к монастырю подвезти предложил – спасибо, конечно. Все лучше, чем напроситься к какому-либо крестьянину, а то и на своих двоих идти. Грешен был Себастиан – любил удобство, да духовенство и редко, когда себе в том отказывало. Однако отрицал он такую склонность с каким-то болезненным удовольствием, ровно с таким, с каким носил веригу на своем бедре.
Брат Франциско оказался совершеннейшей находкой для любого шпиона, ибо за время пути бесхитростно и подробно посвятил капитана в уклад монастыря. Не надо было обладать большим умом, чтобы догадаться – почуяв какой-то своей природной, крестьянской интуицией интерес незнакомого человека, он постарался его распалить донельзя. Но в пределах своих представлений, конечно, иначе бы стоило рассказать о монашеских оргиях, иногда происходящих в застенках монастыря. Себастиан едва заметно усмехнулся своим мыслям. Конечно, до той, в условиях которой они познакомились, не дотягивает – никаких шелковых подушек, никакой прислуги. И аукционов. И размах, конечно, скромнее – как-никак, служители церкви должны жить в аскезе.
Когда впереди забелели стены монастыря, Себастиан был готов благодарить бога уже за одно это событие, ибо от бесконечных разговоров и ощущения, что его новый знакомый обязательно выполнит свою задумку и останется здесь, разболелась голова.
Но нет, стоило им приехать, как жизнь закружилась своим чередом, который очередной пришелец нарушить явно не мог. Брат Франциско умчался на поиски настоятеля, с неподобающей святым братьям прытью. Что же, тот сумеет занять гостя… Из цепких рук отца Дамиана еще ни один паломник не уходил без пожертвований и непросветленным. Что не замедлило сказаться на всем облике монастыря, хотя, казалось, еще недавно он медленно разрушался, на пару с предыдущим настоятелем, который от старости не мог уже самостоятельно передвигаться. С приливом «молодой крови» все пошло по-другому, конечно…
Прощальный взгляд перед тем, как захлопнулись двери – почему-то казалось, в нем сквозило торжество. Это разозлило. Но с подобными проявлениями чувств Себастиан научился справляться, поэтому, вознесши краткую молитву Господу за эту потерянную грешную душу, да и за свою - за компанию, чего скрывать - прошествовал с приличествующим достоинствам по коридорам монастыря вплоть до своей кельи. Все же, было у него несколько неотложных дел, одно из которых сейчас выдвинулось на первый план.
На скамье у жесткого ложа хищно и глянцево переливалась в неверном свете одинокой свечи ткань аккуратно свернутого плаща. Себастиан сел за стол, обмакнул перо в чернильнице, и продолжил сочинять то послание, начал которое еще по возвращению из руин. Все-таки начал, думая над каждым словом, а главное – как бы не упомянуть о своей роли в этом собрании и о том, что он был не только лишь невольным наблюдателем, но и самым непосредственным участником. Вроде невольным, а вроде… Вот эти мысли он долго еще будет отмаливать и изгонять из своей головы. С другой стороны – как бы еще получить информацию более полную, как не выдав себя за одного из наблюдаемых? Жертва во имя веры. Пусть и весьма своеобразная.
«И все же, - отвлеченно подумал Себастиан, выводя очередное слово – почерк у него был хороший, из-за чего частенько приходилось пропадать на бумажной работе, - О чем это данный мсье сейчас беседует с настоятелем? Убеждает в своем желании проникнуться святой верой, не иначе. И убедит ведь»
Настоятель, конечно, был человек цепкий и хваткий, но на каждого подобного найдется один – еще более хваткий. Что же, зато у них есть нечто общее. И не только. Еще – очевидно, оба они, хоть и будучи далеки друг от друга по образу жизни и мыслей, были уверены в одном – невозможно переиграть их в их собственной игре. Ну, что ж…
Нахмурившись, Себастиан перечитал написанное и принялся подчищать в письме своем некоторые моменты.

0

8

Беседа оказалась короткой и, в целом, приятной. Настоятель подтвердил свое первое впечатление о себе, оказавшись человеком умным, обстоятельным и внимательным. Кратко рассказал о монастыре, подтвердил, что всегда рады паломникам и что оставаться в таком статусе гость может столько, сколько ему угодно, однако, обязуется соблюдать нормы жизни монастыря и следовать заведенному распорядку. По своему желанию может участвовать в общих молитвах, службах и в монастырской жизни.
Черт его знает, что предстояло капитану. Он до сих пор не задумывался о том, зачем сюда приехал и как долго задержится. Ответ на вопрос остался за дверями кельи настоятеля и, кто знает, где он сейчас со своим вздернутым подбородком и поджатыми губами. Имени его Ксавье так и не услышал. Видно, настоятелю отцу Дамиану не приходило в голову, что “паломник” не знает имени монаха, подвигнувшим его приехать на покаяние в монастырь. Так или иначе, но в разговоре он так и не упомянул его.
С его слов, Ксавье мог бы выбрать себе компанию из братии, дабы монахи в минуты сомнений могли помочь укрепиться и не свернуть с выбранного пути духовного подвига. Ко всему прочему, когда сам отец Дамиан не будет занят хлопотами по монастырю, то с радостью побеседует с капитаном на темы духовного просвещения, а сейчас, после скромного ужина, гостю предоставят келью и все необходимое для смиренного времяпрепровождения, но лучше с дороги просто лечь спать и присоединиться к утренним молитвам свежим и хорошо отдохнувшим.
Вызванный служка проводил новоявленного кающегося паломника в северное крыло, удаленное дальше прочих от келий монахов, однако же, ничуть ничуть не отличимое от всех остальных помещений.
Это крыло, как и предполагалось, оказалось самым мрачным и холодным. Справедливо. Для желающих смирения и покаяния лучших условий и не придумать. Ламберу, впрочем, было все равно. Нашлась бы постель да кувшин чистой воды, а остальное несущественно.
Келья - небольшая комната, в которой из мебели имелась лишь грубо сколоченная кровать, стул, скамейка для коленопреклоненной молитвы и маленький столик со свечой, кувшином для умывания и широкой чашей для воды, имела на удивление широкое и высокое окно, забранное решеткой. Вероятно из-за того, что комната располагалась в северном крыле, так решили обеспечить лучший доступ дневному свету.
Над скамеечкой для молитвы висело большое деревянное распятие, которое можно было бы считать единственным украшением, не будь на другой развешаны разнообразные приспособления, призванные смирять плоть - плеть, цепь непонятного назначения, вериги, хоть и менее изысканные, чем те, что оказались на бедре монашка, но внушающие почтение. Видимо, здесь нередко оказывались те, кому искушения плоти доставляли самые тяжкие страдания.
Капитан усмехнулся, снял со стены по очереди все предметы, взвесил в руке. Цепь оказалась с какими-то замочками. Видно, тоже предназначалась для ношения на теле.
"Затейники, прости Господи".
Солнце уже скрылось за горизонтом, погрузив монастырь в вечерний сумрак.
Капитан вернул суровые предметы на свои места, зажег свечу и сдвинул внушительный том Священного писания в сторону, положив на освободившееся место пистолет и отцепленную от пояса шпагу. Улыбнулся, вспомнив цепкий взгляд настоятеля. Однако, отец Дамиан ничего не сказал по поводу оружия, только отметил, что вдвойне приятно видеть в монастыре паломника из военных. Отрадно, мол, когда видишь воина не забывающего о душе. Разве что забыл добавить, что в Испании сейчас любой и каждый норовил прицепить на пояс красивую шпагу вне зависимости от того, умел держать ее или нет.
Сейчас, после скудного ужина и выпитого вина, он почувствовал насколько тяжелым и выматывающим оказался день.
Сняв с себя камзол и повесив его на спинку стула, избавился от рубашки, и уже хотел было плеснуть воды и умыться, но оказалось, что нет полотенца.
Именно в этот момент за спиной открылась дверь, послышалось сначала вежливое покашливание, а затем протяжное “ооох”. Ксавье обернулся.
Вошедший служка с корзиной на локте, полотенцем и свернутым тонким покрывалом подмышкой, выпучив глаза, уставился на капитанову спину.
- Пресвятая Дева, Вы слишком суровы к себе брат мой, - служка покачал головой и просеменил к столу. - Вот полотенце и покрывало, ночи прохладные. Вот еще одеяние паломническое - скромное, но хорошее. Плащ теплый, рубашка, штаны, сандалии, если угодно. Их братья сами шьют.  И еще принес сыра и хлеб на утро, а с зарей, пожалуйте на молитву. Я еще принесу мазь целебную. Это что ж такое, надо же! Излишние страдания недушеспасительны, брат мой. Вот вовремя же воля божия привела Вас к нам в монастырь. Охо-хо…
- Перо и чернила принесите, брат мой, - улыбнулся капитан.
Служка умчался так же прытко, как и говорил. Не прошло и десяти минут, как он снова появился с баночкой какой-то подозрительной мази, несколькими листами чистой бумаги, пером и чернильницей. Все оставил и урысил по своим делам, оставив паломника наедине с самим собой и своими мыслями.
Ксавье взял баночку с мазью, открыл ее и опустился на тюфяк. Понюхал. Пахло травами.
Никак не выходил из головы молодой монах, занимал все мысли, не давал покоя многочисленными вопросами, на которые все еще не находилось ответа. Да и вопросы-то…
Только очередной порыв и сумасшествие толкнули Ламбера пренебречь приятным отдыхом оставшегося отпуска и приехать сюда лишь оттого, что пальцы почувствовали жесткий металл сквозь слои одежд.
Или не только поэтому? Чувственные губы, ниспадающие почти до плеч волнистые волосы, запах полуденного зноя и пыли, исходящий от них, упрямый взгляд серых глаз и…
И вот Ксавье здесь и в тишине и сумраке наступающей ночи ждет, что за дверью послышатся шаги, она откроется и на пороге окажется не кругленький благообразный служка с добрым лицом, а тот монашек, за каким-то чертом оказавшийся на разнузданной оргии, выставленный на торги для любого желающего и исполнивший свое обещание - разыскать его через два дня.
От этого сумбура сами собой крепко сжимались кулаки, словно в попытке унять внезапную дрожь окатившую тело, метнувшуюся вдоль хребта и свившую гнездо колких игл в животе только от того, что вспомнил все это.

0

9

К окончательному наступлению ночи Себастиан успел не только написать и несколько раз переписать послание, но так и оставить пока это дело, а также вознести краткую вечернюю молитву и разобрать несколько внезапно показавшихся неотложными дел, но и немного прибраться, в частности – убрать с глаз плащ, несколько раз ополоснуть лицо холодной водой и подумать о вечном. Сон не шел. Да и куда бы ему, если все мысли были заняты их новым паломником? Ни для чего больше места в голове не оставалось, и можно сколько угодно лежать на жесткой кровати, бездумно пялясь в потолок, надеясь или на забытье, или на божественное озарение.
Некоторое время он просто сидел на табурете у письменного стола, подперев кулаком щеку и смотря на распятие на стене. На полированном дереве играли блики от света оплавленной свечи, и казалось иногда даже, что вырезанная фигура хмурит и так страдальчески надломленные брови, шевелит губами… Себастиан закрыл глаза, растирая виски. Стоит быть с собой честным – ему просто стоит пойти и поговорить с этим человеком. Он же именно с этой целью пришел на склады?  Глупо лгать самому себе и говорить, что просто проходил мимо и случайно вспомнил о брошенном в руинах предложении.
Себастиан, наконец, встал, прошелся по келье, шириной всего в несколько шагов. Из окна тянуло прохладой, и с большим удовольствием он сейчас оказался бы на улице, а не в окружении толстых каменных стен, от которых тянуло леденящим холодом даже тогда, когда за пределами монастыря буйствовала палящая жара. Потому что та прохлада, в отличие от привычной монастырской, казалась какой-то… живой? Да, пожалуй. Невольно поежившись и удержавшись, чтобы не бросить боязливый взгляд на распятье – все так же скорбно-недовольно нахмуренное – Себастиан, наконец, опустил пальцы на металлическое кольцо двери, потянув на себя, и раздавшийся тихий скрип не отрезвил, не умалил его решительного желания. В конце концов, все дела стоит доводить до конца, и с этим тоже следовало покончить.
А что он скажет? Как и хотел – что все это было случайностью? Не думайте, пожалуйста, сеньор, что для монахов шастать на оргии в порядке вещей? Разобраться в мотивах, которые привели самого мсье Ламбера на оргию? Напомнить о грехе и благочестии, о смирении и вреде невоздержанности? Ведь не зря же ноги привели его в монастырь на покаяние, не иначе, как длань Господа направила. Просто так сюда не приходят.
Выяснив, где именно остановился сеньор, внезапно возжелавший благочестия, Себастиан отправился по указанному пути, стараясь делать вид, что не заметил недоуменных взглядов других братьев, которые старались не показывать удивления от того, что не могли понять, где же они умудрились свести знакомство. Он знал, что вопросов все равно не будет. Да и капитан, скорее всего, уже успел придумать всю историю и все обстоятельства, которые, несомненно, должны выглядеть куда более пристойно, чем то, что случилось на самом деле.
Наконец, показалась нужная ему дверь. В крыле, отведенном под житье паломников, всегда было холоднее, пусть ненамного, но иногда это ощущалось особенно остро. Что ж…
Решив не тратить время на бесполезное переминание с ноги на ногу, Себастиан решительно толкнул жалобно скрипнувшую дверь, сначала заглядывая в келью – вдруг ошибся все же? – а затем уже входя полностью, но оставаясь все равно возле порога.
- Доброго вечера, сеньор, - поздоровался он, рассматривая крепкий сухой торс. Сеньор уже успел раздеться. Наверное, стоило постучать... А сейчас - мельком скосить взгляд, пытаясь разглядеть, что там со спиной. – Простите, если помешал вам, вы, наверное, уже готовились ко сну… - Себастиан глубоко вздохнул, словно человек, готовящийся совершить прыжок в воду, - но мне бы хотелось все же попросить вас о разговоре. Впрочем, если вы не готовы, мы можем отложить нашу беседу до лучших времен.
Вежливо было бы, наверное, чуть развернуться сейчас в сторону двери, показывая свою готовность выйти по первому же требованию, но он продолжал стоять прямо, так же прямо взирая на мужчину, сидевшего на жестком монашеском ложе. Себастиан не мог разгадать его взгляд и ту атмосферу, которая, казалось, возникла сейчас в келье – почему-то ощущалось, что вокруг разом исчез весь воздух, - но не двигался с места. Достойный служитель церкви должен быть чуток к человеческой душе. Возможно, этот человек – своего рода, урок в его жизни?
- Хотя, наверное, откладывать не стоит? – он замялся, думая, что сказать еще и стоит ли ему говорить, или надо подождать, наконец, ответа собеседника, дав тому хотя бы рот раскрыть? А то налетел на того, без лишних светских реверансов, совершенно в недостойной манере. Наверное, последнее, тем более, что речь ему изменила, и последние слова он уже произносил каким-то не своим, сдавленным голосом. Хотя, Себастиан надеялся, что это ему всего лишь показалось.

+2

10

Ксавье устал прислушиваться. Не однажды ему казалось, что он слышит легкие шаги в коридоре, но всякий раз ошибался. Тишина окутала монастырь, даже листва за окном перестала шелестеть, к неяркому теплому свету свечи прибавился холодный свет взошедшей луны, упавший изломанным многоугольником на пол и стену.
Погрузившись в свои разбегающиеся мысли, капитан очнулся от скрипа петель открывающейся двери и на пороге возник монашек.
Ксавье смотрел на него, на его губы, произносящие какие-то слова, на руки нерешительно замершие на дверной рукоятке и отпустившие ее. Он стоял так же как и тогда в келье старого монастыря - развернув плечи, свободно опустив руки вдоль тела и смотрел, ожидая от Ламбера какого-то ответа, а тот молчал думая совершенно о другом.
О том, что мог бы сейчас просто задвинуть засов, ударом кулака вырубить, толкнуть на постель, содрать штаны и выебать, не слушая протестов и не позволив сопротивляться, брать до тех пор, пока мускулы под ладонями не перестанут сопротивляться, не обмякнет тело, добровольно начав принимать сильные толчки, а из горла вырвется первый хриплый стон. Сначала боли, затем наслаждения. Ведь он был там на оргии в своей резной, украшенной золотом, маске. Наверняка, не раз за ту ночь отдавал себя, толкаясь в ответ на жаркие ласки, сплетаясь в объятиях. Вспомнив распростертое в келье на постели тело, капитан мог себе представить насколько желанным он мог быть для опьяненных гостей.
Вспомнив, как это тело отзывалось на прикосновения его рук и губ был уверен, что монашек испробовал все, что можно было получить под покровом тьмы при свете тусклых факелов.
Ксавье все делал так, как хотел - брал, наслаждался, жил, мог продолжать это бесконечно. В этом был он весь, но сейчас что-то пошло не так.
Поднявшись с постели, он подошел к гостю, поймав себя на том, что задерживает дыхание, словно это могло бы помочь заглушить грохот сердца, бьющегося в ребра. Ему казалось, что монах слышит, что все в монастыре могут услышать его бешеное сердцебиение, а холодные стены плавятся от жара, снова окатившего тело.
Он смотрел на лицо, не мог оторвать взгляда от губ и думал, как хорошо, что не снял тогда маску, не видел, не мог поцеловать, удовлетворившись равнодушным лобызанием мертвых нарисованных губ, не коснулся четких очертаний изысканно высоких скул и лисьего подбородка. Ведь тогда бы не смог уйти, не возникло бы мысли напоследок совершить свою маленькую шальную месть - окутать бедро холодной, злобно впившейся в тело, веригой.
Что привело его сюда, дьявол или провидение, собственное сиюминутное желание или что-то еще, но он был здесь и не делал того, к чему привык раньше.
- Позвольте мне снять это, - взгляд опустился на бедро, рука почти коснулась ткани, замерла, - и…
Слова сами сорвались с непослушных губ.
- Останьтесь со мной сегодня.
Мучительно тянуло ближе и ближе, ткань плаща и сутаны коснулась пальцев рук, он едва дотронулся, но уже снова понимал, что падает в бездонный темный омут желаний, чувствовал жар гладкой щеки рядом со своими губами, дневного зноя, забравшегося в складки одежды и пряный аромат живого крепкого тела.
Губы почти коснулись края рта, опалив шепотом.
- Останетесь?

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-14 17:16:58)

+2

11

Устоять на месте стоило неимоверных усилий.
Лишь голову чуть отвернуть, уворачиваясь от, казалось бы, неминуемого соприкосновения губ. И, со страхом осознавая, - желанного.
О нет, неужели и его коснулось это клеймо похоти, теперь начав все больше охватывать своим постыдным жаром тело и вынуждая подчиниться?
- Да, - наконец, произнес он, отходя в сторону окна, надеясь на глоток свежего воздуха извне, потому что казалось, что в келье он раскалился до предела, - да, останусь.
Это меньшее, что он может – и должен? – сделать. Оставалось надеяться на благоразумие капитана, что тот не расценит этот жест как… как поощрение? Да, там, в руинах, многое пошло не так, он был опьянен – не столько внезапно вспыхнувшей страстью, сколько несколькими глотками вина с ядом, отравляющим тело и мысли, заставляющим кровь закипать. Именно поэтому тело так отзывалось на чужие ненужные, неправильные ласки, а вовсе не потому, что… «Я этого не хотел, - сказал он себе, чтобы убедить себя до конца, - и никогда бы даже не помыслил о таком».
Внезапно остро заныла раненая нога. Себастиан никогда не был особо чувствителен к боли, и верига обычно давала о себе знать лишь при движении, а в остальном – он уже привык к тупой, монотонной боли, не давая ей нарушать течение своих мыслей, но, в то же время, и не забывая полностью – ровно настолько, чтобы продолжать видеть в этом раскаяние и божественное повиновение.
И было странно осознавать то, что если этот человек с глазами цвета схваченной инеем стали продолжит, то не останется иного желания в нем как сдаться.
- Я останусь, как вы просите, - почти удалось прийти в себя. Для надежности Себастиан скрестил руки на груди – хотелось закрыться, не позволять себе… ничего лишнего. – Вы пришли сюда, а значит – вам нужна помощь. Оказать ее вам – мой долг.
Простые и ровные слова еще ни разу не казались настолько правильными и настолько ненужными. Но он должен был сдержать это, прекратить это – если не он, то кто?
Себастиан прошелся по келье взад-вперед – хотелось сесть, но временный хозяин этого жилища стоял, побуждая к этому и его самого.
«Главное – это никогда не терять голову», - твердил он самому себе, таким образом, сжав несколько десятков заветов и наставлений в одну короткую и емкую фразу. Однажды он чуть не потерял ее. И виной послужил этот самый мсье. Находиться в его обществе опасно, но необходимо. И, чего скрывать, хочется.
- Скажите мне, - он прикрыл глаза, подавив вздох. Сегодня вечер двусмысленных фраз, и он мог отдать себе отчет в том, как это прозвучит сейчас, но… надо уметь принимать решения и нести за них ответственность. Он мог бы ответить за эту двусмысленность, - как я могу вам помочь?
Все-таки подойти, протянув руку, касаясь кончиками пальцев чужой руки в коротком ободряющем жесте, от которого при желании можно отказаться. А можно принять.

+2

12

Он был похож на птицу, пойманную в силок. Крылья трепетали, голос подрагивал, быстрые шаги по келье выдавали волнение не меньше, чем скрещенные на груди руки.
“Проще было бы вырубить”, - капитан не двигался с места, слушая немного бессвязные слова, ждал, чем закончится принужденная сцена.
Монашек приблизился и несмело потянулся, касаясь его руки, Ксавье перехватил ее и ответил, наблюдая решительность на лице, впечатление от которой, впрочем, чуть подпортило прямо противоположное выражение глаз, зеркало души, ничего не попишешь и выдают с головой.
- Сделайте одолжение, помолчите.
Взяв за плечи, толкнул спиной вперед, принуждая отступить к постели. Расстегнул застежку монашеского плаща, снял его и бросил на спинку стула поверх своего камзола и рубашки.
Сейчас сдержанность давалась с особенным трудом. Стоило больших усилий не смотреть на губы, перестать отмечать ту проклятую отметину за ухом и вспоминать, как она была поставлена. Стоило труда…
Замедленность движений и ничего не выражающий взгляд были лишь результатом внутренней борьбы с самим собой. Напряжение сковало мышцы. Так происходило в самый последний момент перед взрывом. Малейший повод и внутренний зверь вырвется наружу.
Вымученная, неестественная улыбка чуть заметно скривила губы. Ксавье надеялся приветливая, не пугающая.
От напряжения заныла спина. Как ни странно, боль немного отрезвила и расслабила сведенные судорогой мышцы.
Он расстегивал сутану, не спуская взгляда с лица, отмечая все оттенки выражения ясных серых глаз. Распахнул полы и взялся за застежку штанов.
Ткань соскользнула до колен, руки капитана помогли ей в этом, затем те же руки толкнули монашка на кровать, вынудив сесть.
Взяв со столика свечу, он опустился на колени перед гостем, развел шире его бедра, склонился, наконец-то имея возможность разглядеть ногу и вспухшую по краям воспаленную плоть. Запекшаяся кровь вокруг вериги на том самом месте, где ее закрепили той ночью, но кое-где алая, рану постоянно тревожили и только упрямец мог так долго терпеть.
Капитан взял по очереди обе руки монаха, положил к себе на плечи и против воли чуть дрогнул, выдав непрошеное смятение и удовольствие, жаркой сухой кожей ощутив успокаивающую прохладу ладоней, взялся за застежку и вскинул взгляд на лицо.
- Небольно… небооольно… - тихо произнес, снимая цепь с ноги.
Рана выглядела отвратительно. Еще немного и загноится.
Разорвав холщовое полотенце на широкие полосы, смочил в миске с чистой водой и промокнул жадный зубчатый след на бедре. Что-то перемкнуло в мозгу, когда потянулся губами к горячему воспаленному бедру, раздвинув ноги шире, касаясь щекой шершавой от коротких золотистых волосков кожи, распрямился, метнув лихорадочно блеснувший взгляд.
- Сумасшедший...
Сказал это, наверное, для того, чтобы накрыть губами губы, неотвратимо властным жестом толкнуть спиной на постель и, вжав торсом, пленить губы осторожно, невесомо, пробуя вкус, ловя сбившееся дыхание, скользя языком по линии рта, погружаясь в теплый омут и на секунду сплетаясь с чужим языком.
Оторвался затем, чтобы свести руки монаха над головой, сжать запястья и прошептать:
- Все разговоры после. Сейчас не надо…
Онемевшие сухие губы едва смогли торопливо выговорить и вновь накрыли поцелуем, жестким и жадным, будто бы в один глоток хотел выпить душу из упрямого тела.
Под ребрами, наливаясь тяжестью гулко бился в чужую грудь тугой ком. Сердце, наверное...

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-17 06:53:57)

+2

13

Наверное, самое время было, воззвав к божьей помощи, попытаться нашарить что-нибудь тяжелое и вырубить капитана, унося ноги. Время было, когда сеньор склонился, чтобы осмотреть дело рук своих – веригу, закрепленную на ноге. Наверное, стоило снять ее раньше… Вид собственного бедра Себастиану, мягко говоря, не нравился. Да и боль никакого смирения и просветления не принесла, а вот следы теперь останутся. Это… печалило. Себастиан не любил отметины на теле. По крайней мере, на своем.
В ответ на бормотание капитана, Себастиан невольно усмехнулся, правда, кривовато – это все-таки было больно, и рана только больше запульсировала, соприкоснувшись, наконец, с воздухом. Отвратительное ощущение, но терпеть, как всегда, можно. Терпеть все практически можно, кроме христианской несправедливости. А, если задуматься, то и с ней… Он вздохнул и мысленно махнул рукой.
Человек напротив очевидно был напряжен, и это вводило в ступор, заставляя деревенеть и самого Себастиана. В постоянной легкой настороженности он пребывал и так, особенно, после своего предложения, которое и расценили именно так, как можно было расценить в самом худшем случае.
- Подождите, вы…
Вот и все, что он успел сказать, прежде чем чужие губы накрыли его рот. И его собственные губы шевельнулись в ответ. Оправдается перед богом и простой моралью за это он, видимо, после…
И кто из них еще сумасшедший?
Себастиан решил временно сдаться на милость – победителя? Да, именно так, если вспоминать руины. Что не помешало ему прошипеть между поцелуями:
- Кажется, вы перепутали монастыри…
Не надо разговоров. Да, конечно, не надо – потому что сказать нечего. И делать тоже особо нечего – он подергал руками, но, скорее, проверяя крепость захвата, а не пытаясь высвободиться. Не то, чтобы у него не было никаких шансов – они есть всегда, а Себастиан был не из слабых, что бы там ни думали про монахов и их размеренный образ жизни. Просто… не хотелось. Да, он признался в этом, хотя бы себе самому. Нет, главное – себе самому. И как-то легко все после этого стало, просто и понятно. И отвечать на заставляющие гореть все тело поцелуи – неумело, но уж как мог. Тихо шипеть, когда тревожили его развороченное раной бедро.
Раздражала невозможность пошевелить руками – он же не собирается убегать, и за больную спину хвататься тоже не будет, так зачем все это? Где-то на грани сознания ему это не нравилось, не нравилось чувствовать себя беспомощным, но это можно было простить – за искренность. Этот человек был открыт в своих желаниях. И все, что оставалось – дать ему их исполнить, сопротивляться все равно не имеет смысла и… нечестно? Да, пожалуй.
И тогда он подался капитану навстречу всем телом, раз невозможно обхватить его руками. Его почти не смущало то, что, скорее всего, должно сейчас произойти – смущение и стыдливость никогда не входили в перечень достоинств святого брата Себастиана, и были лишь внешне привиты монастырской жизнью, ровно настолько, насколько было нужно. Единственное, что беспокоило, и очень – это место. Монастырь – не место для утех.

0

14

Монашек, зашипел недовольным змеем в губы, гибкий, горячий, подался всем телом, так неумело, искренне и долго, что жар ошпарил, метнулся вдоль хребта. Он мог бы сбежать, но не сбежал, не ускользнул, не захотел, отвечал на поцелуй, напрягая руки в захвате, бормотал в губы возмущенное и снова целовал в ответ.
Ксавье отклонился, не осознавая свою улыбку, распоровшую лезвием рот, ничего не ответил на слова, только перехватил запястья над головой одной рукой, а второй огладил по груди, чувствуя под тканью холста горячее тело, забрался под нее, заскользил по гладкому торсу, зацепил соски, стиснул одну горошину и опустил ладонь на напряженный пресс, ниже на живот, бархатный от тонкой поросли волосков, взял в ладонь окрепший член, огладил вдоль, оттянув мягкую кожу, отпустил плененные руки и опустился на колени, шире разводя бедра, взял в рот ожившую плоть, языком слизывая терпкий сок скопившийся на вершине, надавливая и растворяя маленькое отверстие, обнимая губами набухающие вены, целовал основание бедра, напрягшееся сухожилие, росчерк следов от впившегося металла, там, где кожа под поцелуями горела и пульсировала болью.
Оставив в покое член и выпрямившись, избавил по очереди от сапог. Что-то стукнуло о каменный пол - нож.
Вскинул улыбающийся взгляд, но ничего не сказал о том, что монахи ох, как непросты и избавил от штанов. Монашек раскинувшийся поперёк постели - полуобнаженный, в распахнутой рясе, задранной, смятой рубахе, с набухшим членом и разведенными бедрами - воплощение похоти и жаркой тяги к запретному. Осознает ли свою привлекательность? Понимает ли насколько желанным сейчас было его тело?
Грех запретный под взглядом печального спасителя, жертвенно раскинувшегося на распятии.
- Повернись.
Не дожидаясь согласия, помог сесть на постели, развернул спиной к себе, стягивая с плеч сутану, бросил в сторону, не глядя, потянул вверх рубашку, принудив поднять руки и обнажил целиком.
- Сколько у тебя было мужчин? - шепнул в ухо, огладил плечи, зацеловал от впадины мышц до уха, вдохнул запах волос, запутался в них губами, прижавшись к углублению затылка, спускаясь поцелуями вдоль хребта, вниз к пояснице, толкнул на постель, заставив опереться на колени. Под ласкающими пальцами заиграли крепкие мышцы рук, провел по ним, заставил крепче упереться в постель, торопливо прихватывая зубами кожу плеча, вдыхая до бесконечности аромат и забывая выдохнуть. И больно в груди, не хватает воздуха, хочется еще и еще, вдавливаться бедрами в обнаженные ягодицы, царапать кожу грубой застежкой ремня, поделиться собственной похотью набухшей плоти, стиснутой узкими штанами, коленом разбить бедра шире, заставив прогнуться в пояснице под ладонью, выцеловывая сведённые лопатки и хребет, добравшись до ягодиц и, разомкнув их ладонями, проникнуть в горячее тело языком, забраться в глубину, преодолевая сопротивление мышц, слизывая солоноватый терпкий вкус, вдавливая язык, вытрахивая все напряжение, делая податливым, отзывчивым, словно свечной воск мягким и покорным.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-24 19:25:53)

0

15

Это было похоже на безумие, но всего лишь одна мысль, возникающая где-то на задворках сознания, о том, что это всего лишь сон, один из тех, что, бывало, терзали его, и, стоит проснуться, все исчезнет, вызывали в Себастиане, сейчас определенно находившимся во власти демона – иначе и быть не может – жадную ярость.
Человек с распятия взирал на происходящее в келье с нечитаемым выражением лица, возможно, он скорбит и сожалеет об еще одной потерянной душе, но Бог больше любит кающихся грешников, чем праведников, а посему Себастиан ни на что не променял бы сейчас мгновения с этим человеком.
Себастиан уже давно не пытается освободить руки, с готовностью принимая все, что ему предназначено. Соски напряжены почти до боли, он тихо втягивает в себя воздух, которого внезапно становится слишком мало, когда чужие губы накрывают его член и – руки свободны, наконец, и можно запустить пальцы в коротко остриженные светлые волосы, перебирая жесткие пряди, сжимая их пальцами, раздвигая ноги шире и подаваясь навстречу бедрами.
Когда Ламбер поднимается, начиная, а точнее – продолжая его раздевать, Себастиан сначала несколько мгновений не осознает, что все прекратилось, тяжело дыша, потом открывает глаза, переводя дыхание, собираясь выполнить просьбу, как его сажают самостоятельно. Соскальзывает с кожи ткань одежд, уже давно казавшаяся ненужной. Следом в спину бьет вопрос.
- Что? – не нашелся с ответом лучше. К тому же, горячие губы, скользящие вдоль шеи, основательно мешают думать. – Нисколько, - чужое дыхание щекочет затылок, и тело пробирает мелкой дрожью, буквально заставляя каждый волосок на теле встать дыбом. И еще до того, как его толкают на постель, он успевает понять, что если раньше еще можно было просить прекратить это все – или же не просить, то теперь отступить назад ему не дадут точно, и от этого так странно сжимается сердце.
Он прогибается руками словно растаявший воск, принимая заданную позу, которая в любой другой момент показалась бы ему унизительной, если бы не пульсирующий возбуждением собственный член и не охвативший его грех похоти, заменившие голос разума. Бедра, вжимающиеся в его бедра, мешающий полному соприкосновению материал брюк кажется отвратительным, и когда между ягодиц чувствуется влажное касание языка, Себастиан издает низкий, рычащий какой-то стон – боже, неужели для этого человека нет совершенно никаких запретов? – роняя голову на согнутые в локтях руки, которые ощутимо начинают подрагивать, и он уже не уверен, что продержится хоть сколько-нибудь в этом безумии. И ничего не остается, кроме как подаваться, раскрываясь полностью, навстречу движениям языка, стремясь взять как можно больше, абсолютно все, что будет предложено. Стремясь удержаться и так, он тянется одной рукой к своему ноющему члену, который, казалось, скоро готов будет лопнуть, но его шатает, и он возвращает руку на место, снова опираясь на обе.
- Давайте уже, - еще один вымученный стон, и Себастиан едва узнает свой голос, неужели именно им он накануне произносил все те благочестивые слова, которые так любят слышать прихожане?

0

16

Безыскусная, неумелая ласка пальцев, забравшихся в волосы и приласкавших затылок и моментальное, до изморози на коже, желание почувствовать их зовущее, жадное прикосновение на плечах, спине, бедрах - на всем теле.
Едва слышный стон и что делать, как удержаться и не застонать в ответ от лопнувшего в груди  тугого кома, стекшего судорогой в низ живота? Всего лишь стон. Вибрация горла под пальцами и выдох в губы, бормочущие что-то.
Не было. Не было у тебя никого? Лжешь. Не может неопытное девственное тело быть таким отзывчивым, податливым, выманивающим новые и новые ласки, слабеющим от простых прикосновений губ и вторжения языка.
Ламбер обнимает и держит монашка под грудь, чувствует ладонью и сгибом руки твердые соски, но не дает упасть, перебирая пальцами мягкую кожу, обтягивающую плоские мышцы груди, ласкает  бездумно очертания лопаток, получая удовольствие от любого нюанса – внезапный жар, мгновенно возникшие шершавые мурашки, сию секунду исчезнувшие, стоило  втиснуться торсом в спину и поймать губами прыгающую толчками крови жилку на шее. Новый аромат – добавилось мускуса и сладости. Тело исходило похотью и желанием, как богатый улей точит мед, успевай подставлять губы и ловить вкус.
Вкус очередного торопливого, рваного поцелуя, когда мало, мало, невозможно мало и вдруг много, словно тонешь и прощаешься с жизнью и хочется выебать рот и истомленный ожиданием зад,  одновременно и грубо.
Ксавье держит надежно, не дает стечь ослабленному телу, привлекая к себе, выпрямляется,  и, в свете бликующей  полурасплавленной свечи, видит поджавшиеся мышцы пресса, закрытые глаза, обрамленные густыми короткими, неожиданно по-девичьи загнутыми светлыми ресницами и опущенные веки, сумеречным занавесом скрывшие серые глаза.
И не разобраться, от чего больше накатывает – от разведенных бедер и ягодиц, готовых принять член, от стонов и раздраженной полупросьбы-полуприказа или от спутанных волнистых волос, запрокинутой на его плечо головы и прогнувшегося беззащитного горла – каждый случайный глоток или вздох заставляет  заполошенно и просительно подскакивать кадык. Или от того, как шкура лоснится шелком под лаской, подтягивается живот, а вздыбленный член течет очередной прозрачной каплей, раздавленной и растертой пальцами Ксавье, ненадолго приласкавшего тугие яйца.
Его вкус дикий, свежий, искушающий, как и он сам – Ксавье слизывает влажный чуть липкий след вожделения и  двумя пальцами ведет по губам, ловя горячее дыхание, вталкивает в рот, наблюдая, как они сминаются, сопротивляясь под натиском, чувствуя, что язык испуганно подрагивает, принимая власть над собой.
- Ты течешь, как шлюха и требуешь чтобы тебя выебали.
Резкое движение растворяет тело. Плоть не сразу поддается инородному жесткому вторжению, но  пальцы настойчивы и мышцы неохотно раскрываются, принимая грубые ласки, сопротивляются неосторожным движениям,  сжимаясь подобно створкам раковины моллюска, если капитан не слишком осторожно втискивает их глубже и поворачивает, нащупывая вспухшую железу, заставляющую дергаться, словно от укуса и член в ответ вздрагивает, выжимая очередную каплю, стекающую вдоль извива грубовато набухшей вены.
Ксавье трахает монашка пальцами и сходит с ума от того, что видит. Ему не хватает решимости закрыть глаза и быть равнодушным.
Нет сил выносить собственную пытку и хочется услышать мольбы, исторгнутые страдальчески изогнутыми шепчущими губами.
Снова и снова он готов сходить с ума от тугого плена мышц, стискивающих пальцы, и сам не способен понять, как можно так долго продолжать и до сих пор не сдаться тому, кто ничего, блядь, ничего не делает, просто хочет его сейчас так неумело и откровенно, что это покоряет надежнее продуманной игры искушенных обученных ремеслу профессиональных шлюх.
Он обнимает губами бархатную кожу на шее и раковине уха, коротким жадным поцелуем сминает губы, вынимая пальцы, и расстегивает штаны, в бреду возбуждения почти не замечая грубого, взламывающего проникновения  в оглушающе желанную глубину. Только сильней сжимает  тиски рук и глушит стон в горле, прижавшись лицом к волосам на виске.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-03-28 00:24:22)

0

17

Ему жарко, он тяжело дышит, резко вдыхая острый, пропитанный желанием и потом воздух кельи, и все равно задыхается.
Он прислушивается к каждому движению, к каждому новому оттенку чувств, стараясь запомнить, сохранить в памяти – и оправдываясь перед собой, что только для того, чтобы запомнить в деталях, изучить это. Понять, наконец, что это, и более не сходить с избранного когда-то пути.
Еще один поцелуй, еще одно прикосновение – и, кажется, он просто-напросто взорвется от переполняющих его ощущений, которые просто не должны, не имеют права  быть столь яркими. Подаваться бедрами навстречу, силясь продлить короткое, дразнящее прикосновение, которое не снимает напряжение, а лишь заставляет ощутить его еще острее, хотя, казалось, это уже невозможно, и по венам вновь растекается жаркое тягучее вожделение.
Себастиан не слышит почти обращенных к нему слов, которые сейчас не более чем набор звуков, лишних и ненужных, и пальцы, толкнувшиеся ему в рот, вызывают настороженность и предвкушение, заставляющее снова разбежаться по телу толпам мурашек.
И вроде хочется даже сказать что-то в ответ, как в его тело втискиваются чужие пальцы, и он громко стонет невольно, тут же устыдившись такой своей реакции, но с губ все равно помимо воли срывается полузадушенное «Нет», и он дергается, стараясь уйти от этого, но пальцы врываются глубже, и он снова дергается, но уже от пронзивших тело, кажется, насквозь ощущений, но все равно упрямо продолжает:
- Прекратите…
Потому что все это неправильно, и не должно быть, и понимание этого особенно ярко приходит именно сейчас, когда он извивается в чужих руках, всем своим видом, не взирая на слова, прося еще, буквально насаживаясь своим задом на пальцы, и возбуждение кажется невыносимым, до боли.
Остается только радоваться, что он находится спиной к Ламберу и не видит сейчас этот словно вытягивающий душу взгляд холодных стальных глаз, но Себастиан все равно зажмуривается еще крепче, а с губ срывается малоразборчивый шепот, и все звуки доносятся как через плотный слой ваты.
Тело разрывает огромный член и это… отрезвляет. Себастиан еле сдерживается, чтобы не заорать, - не хватало еще, чтобы кто-то услышал, - закусывая собственную руку и издавая приглушенный болезненный стон, явно удостаиваясь еще пары нелестных эпитетов, но подходящих ему сейчас как нельзя больше.
Он не ожидал, что это бывает… так. Грубо, торопливо, совершенно отличаясь от всего, что было «до». Резкие, распирающие изнутри движения – кажется, что член вот-вот выскочит у него из горла, протаранив насквозь, и от этого сравнения становится почему-то дурно. Он пытается вдохнуть, восстанавливая враз спертое дыхание, но не может, издавая какой-то жалкий всхлип человека, который вот-вот утонет.

0

18

Нет, нет, невозможно прекратить. От стиснувших плоть скользких  мышц, разум сорвало, инстинкты правили телом. Алчно напряженное от похоти, оно требовало своего - дурманящих движений, прикосновений, пробовать на вкус лоснящуюся шкуру, ловить зубами  скользящие под ней мышцы, стонать припадая к горлу, в шаге от того, чтобы не сомкнуть зубы на испуганной жилке. Чужой шепот с трудом проник в сознание, Ксавье не сразу смог овладеть собой.
Неужели, правда… не солгал? Не может быть…
Тело любовника вздрагивало, из горла лились неразборчивые просьбы и стоны, он бился, как запутавшийся в силках зверек, уже покорный судьбе, но все еще отчаянно страшась того, что произойдет. Уже произошло.
- Тише… тише...
Он шептал непослушными губами, сомкнул кольцом руки, потянул на себя, выпрямляя и почти усаживая, прижал крепче, укачивая, убаюкивая чужую боль или собственное неуемное вожделение, не совсем понимая, кого именно сейчас успокаивает себя или обезумевшего от непривычного вторжения любовника.
Спутанные влажные пряди липли к губам и вспотевшему виску, Ксавье держал крепко и целовал шею, изгиб плеча, старясь не забыться и не впиться зубами в лоснящуюся кожу, поймал искусанную руку, притянул ко рту и обнял губами вдавленный яркий след, провел языком, зализывая укус, затем неловкими поцелуями, торопливыми, сухими, едва слышными вновь по плечу и шее, по линии скулы, добравшись до рта и цепко прихватив подбородок обернул к себе - не вырваться, не уйти. Ласкал языком сомкнутые губы, ловил прерывистое дыхание, забывшись, стискивал пальцы сильнее, по-змеиному скользнув  языком глубже, сплетаясь с чужим, ссасывая свежую сладковатую слюну и выцеловывая  изгиб горла.
- Тише… - как заклинание самому себе или ему, не знал, потерялся в мареве собственной неги, загадок, безумных открытий.
Так просто решил отдать свою девственность. Или не просто? Прийти в ловушку. Ведь знал, что не вырвется. Знал же… Знал? Но остался, отдался целиком. Глупый, своевольный монашек.  Тебе ли бороться с тьмой в чужих душах? Господи, прости, но не смогу остановиться, заберу у тебя и не отдам. Мое…
Отхлынул жар, сменившись прохладой испарины, трепет в тисках объятий чуть успокоился и разжались стиснутые болью мышцы.
Никакая пытка не смогла бы заставить покинуть желанное тело.
- Ты не знал, что так бывает? Прости...
Конечно, не знал. Ксавье мысленно проклял себя, горькая и чуть виноватая усмешка сломала угол рта. Сомкнув веки, погладился щекой о плечо, придержал живот любовника, прижав ладонь к окаменевшему от напряжения прессу, провел по груди, сминая широкие гладкие пластины мускул, поймал пальцами соски, расслабляя, отвлекая и прогоняя боль, покатал комочек плоти и вновь двинул бедрами, медленно, сдерживая себя, опасаясь свихнуться от мучительной сдержанности, до алого тумана в глазах и застрявшего хрипа в горле, ведь даже не дышал, не понимая удовольствие это или пытка так долго, медленно и безнадежно терять крупицы разума под натиском искушения.
Смяв сапогами постель и удерживаясь на широко разведенных коленях и мысках ступней, сумел оторваться от взмокшей вздрагивающей спины, но не отпустил, крепко держал за плечи, устремив взгляд на ягодицы и свой член, тугой и потемневший, скользкий от выделений, двигающийся навстречу чужому телу и выскальзывающий до налитой головки, размазывающий края порозовевших краев мышцы, неохотно выпускающей из себя и, покорно расступаясь, принимающей обратно в тугую глубину.
Отыскав где-то в самом темной уголке души спрятанную чуткость и запоминая малейшие ответные реакции, Ксавье вдруг осознал, что почти готов покориться своему неопытному, не осознающему своей привлекательности любовнику. Неутоленный жар сменился теплом, обратив лихорадочный блеск глаз в ласковую улыбку.
Искушение мое...

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-04-02 18:59:18)

0

19

Сам воздух в келье, казалось, полыхал мутным терпким жаром, но руки были словно два куска льда, и ощущение этого только усиливало подступающую к горлу тошноту.
Но его случайный – хотя какой там случайный, Себастиан прекрасно знал, что все выйдет именно так, просто черт его толкнул к решению упрямо вернуть долг, расплатиться как должно было быть – любовник оказался более чутким, чем он ожидал от него. И Себастиан уже не знал, чувствуя, как тело, только что скованное болью, снова понемногу начинает отзываться на ласки, прикосновения, успокаивающий шепот, что являлось бы лучшим – переждать, перетерпеть, пока Ламбер получит свое или снова и снова теперь изнывать под его руками не находящим выхода возбуждением.
И снова не хочется вырываться, потому что чужие руки постепенно прогоняют боль, и Себастиан впивается в его губы с силой, как утопающий хватает протянутую ему руку помощи, потому что он действительно тонет, и действительно нуждается в спасении – совсем не в том, что может предложить печально и безучастно взирающий на сплетенные тела с деревянного креста человек.
Он отчетливо чувствует каждое движение члена внутри, и это постепенно сводит с ума. У него просят прощения, и Себастиан в ответ почему-то смеется, тихо, сдавленно, но горло сжимается уже не от боли, которая постепенно выпускает тело из своих тисков.
И в голове бьется мысль, что он тоже должен что-то делать – ведь, насколько он помнит из тех нескольких, не пестревших особыми подробностями историй, услышанных еще в ранней юности, оба любовника должны стремиться доставить друг другу удовольствие, но совершенно не представляет, как. Поэтому он просто старается расслабиться, как только может, показывая, что не умирает от боли при каждом движении члена в заднице, и пытается двинуться навстречу – несмело, осторожно, будучи не совсем уверенным в том, что делает – а точнее, совсем неуверенным. Нутро пронзает острое чувство стыда за свою неопытность, как и многие за сегодняшний вечер, доселе незнакомое.
При любой попытке открыть глаза перед ними все плывет размытыми брызгами, поэтому, чтобы унять и так прочно поселившееся головокружение, Себастиан держит глаза закрытыми, чуть жмурясь, когда тело сотрясает очередной порцией дрожи от ловких умелых пальцев, ласкающих тело или движений члена, задевающих что-то внутри, заставляя вновь терять голову, только сейчас это чувство острее и глубже. Глубже… Он мысленно усмехается.
Медленные, ставшие как-то более осторожными движения, в конце концов, выматывают, начиная казаться издевательством, и Себастиан, уже растерявший все свои праведные мучения, нетерпеливо стонет, ерзая на чужих коленях, но тут же плотно сжимает зубы, стараясь сдержать рвущуюся наружу просьбу, кажущуюся самоубийственной.

0

20

Все менялось с той волнующей вопиющей предсказуемостью древнейшей, самой любимой человечеством игры, подаренной когда-то искусительным змеем. Тело любовника, потрясенное новизной ощущений расслабилось, ожило, стало раскованным, требовательным, чутким на малейшую ласку и, вскоре, нетерпеливым и жадным.
Он видел, как натянулись мышцы спины в предвкушении и ожидании. Как заострились лопатки, стоило ладони пройти меж них по изгибу хребта. Губы жадно пили поцелуй, отвечали и язык выманивал новые и новые сочные ласки.
Ламбер едва мог сдерживаться, понимая, что долго это продолжаться не может. Чужой смех в губы, задушенный проклятием или мольбой стон, несмелое первое движение бедер навстречу, затем торопливое и отзывчивое на каждый толчок. А по спине щекотливая струйка пота скользит и разъедает воспаленные следы порки - мимолетное напоминание о той цене, что заплатил за это тело, бьющееся в экстазе. Хотелось видеть лицо, прочесть все оттенки чувств, утонуть во взгляде, душу вынуть своим.
Улыбнувшись на смех, приподнял и легко стряхнул с себя, но привлек и чуть плечо не прокусил, прихватив зубами - выйти из горячего и тесного любовника, все равно что мясо вырвать из пасти голодного зверя.  Прихватил еще и еще шею, языком разлизав укусы и собрав соленую влагу с затылка, а после перевернул на спину, откинув любовника на постель и навис, раздвинув бедра, поймал в ладони лицо, глянул в лихорадочно блестевшие глаза, смял губы жадной лаской, высасывал дыхание, выманивал стоны, новое нетерпение тела, дрожь. Втирался бедрами в пах, скользил ноющим членом по такой же упругой плоти, вминал себя и сам вздрагивал от острых укусов желания в паху и уже весь горел от отчаянного желания сейчас, немедленно, непременно войти.
Откинулся и развел бедра любовника шире, провел по ним, приподнимая и забрасывая ноги на плечи, приласкал мимолетно лодыжку губами и втолкнул себя в телесный жар, уже охотно и расслабленно сомкнувшийся вокруг члена, послушный новым толчкам - неспешным, долгим длинным.
Хриплый стон толкнулся неожиданно болезненно - от затылка вдоль хребта под шкурой острая лихорадка подступающего пика, стекающим вниз ознобом, до кончиков пальцев и немеют одеревеневшие мышцы. Дрожь бродит по телу, волнением нетерпения оплетает внутри и снаружи. Сильней и резче становятся непристойно хлюпающие толчки, приглушенные шлепки бедер о ягодицы, едва слышные вздохи, стоны. Запреты и табу сломлены, есть только жар, плоть и желание. Сильный ритм сменяется жестким, рваным, лихорадочным. Склонившись можно смотреть в бесконечно черную бездну зрачков и фокусироваться на губах, снова и снова целовать их, скользить губами по скуле, шее, ловить укусами плечо и снова целовать, а потом картинка плывет и только взгляд снова держит не отпускает.
И не надо.

0

21

Точно так же, как некоторое время назад он думал, что не бывает боли пронзительней и неприятней, так и сейчас Себастиан даже не догадывался, что можно испытывать такое удовольствие. И непонятно, так бывает всегда или только с этим человеком.
Он, наверное, взирал на лицо нависшего над ним мужчины, словно видел нового бога. Только его, персонального, о ком больше никто не знает. Через некоторое время, он, конечно, устыдится за такие богохульные и, как ни крути, глупые мысли, но сейчас… Сейчас было не до того.
Податься навстречу, провести руками по спине… это вот не стоит делать, поэтому вплести пальцы в волосы, притягивая к себе, целуя, до боли, пока не закончится воздух, неумело, но с надеждой, что энтузиазм перекроет этот маленький недостаток.
Сейчас существуют только движения навстречу друг другу, рваные, быстрые, совершенно сводящие с ума, и все тело пробирает вновь неконтролируемой дрожью, и хочется вдохнуть хоть немного воздуха, но легкие словно сжимает невидимая рука, мешающая сделать полноценный вдох, и воздух втягивается лишь с хриплыми отрывистыми стонами, не дающими никакого облегчения.
Скользит мысль о том, что надо закрыть глаза, закрыться, но – нет. Себастиану очень не хочется упускать взгляд напротив, единственную постоянную среди плывущего перед ним калейдоскопа.
Постепенно жар опаляет, заглушает все прочие ощущения и эмоции, и на мгновение перед глазами все меркнет, а тело выгибается дугой, как только не переломится, или же это ощущение преувеличено, как и все вокруг, и кажется, что проваливаешься куда-то, наверное, в то, что ученые зовут вакуумом, когда нет ничего вокруг. Или в затягивающий водоворот морской бездны.
Он вцепляется пальцами в плечи, вдавливаясь ногтями в кожу, чуть ли не раздирая ее, случайно задевает спину, когда обессилевшие внезапно руки скользят вниз.
Но взгляд – не отпускает, нет. Почему-то это кажется очень важным, самым важным сейчас. Словно так можно будет что-то понять, если у него все еще сохранилась способность к этому. Но тут понимает – не надо. Не думать ни о чем. Это все лишнее, и не имеет значения, ничто не имеет значение, кроме человека напротив. Хотя бы на эти мгновения, только сейчас.

0

22

Первая, торопливая, скомканная пляска похоти, слишком горячая и быстро заканчивающаяся для них обоих истомленных ожиданием и жадностью желания. Испробованное тело, как блюдо, едва утолившее голод, большими кусками отхваченное наслаждение, лишь бы утолить первый ненасытный порыв. В глазах любовника, распахнутых, изумленных всем, что происходит с ним теперь легко прочесть все оттенки эмоций. Сумеречно опустившиеся веки и изгиб горла, вибрирующего стоном. Подставляет губы для поцелуя и снова упрямо смотрит, ловит взглядом, жадно стремится навстречу, принимает глубоко, с покорным раскованным удовольствием. Тело, забывшее табу, стряхнувшее запреты и отданное пороку с легкостью беспутной девки.
Ксавье улыбнулся бездумно и счастливо, поймал губы, отвечая горячо, торопливо, стремительно, сбив себя с изматывающего медленного ритма, покорившись свирепому желанию тела получить больше, еще и еще. Терпкая соль пота, сладость горячечного дыхания, вспухшие от поцелуев губы, еще более порочные от исказившей судороги подступающего оргазма, обжигающее прикосновение выгнувшегося торса к нему навстречу стремительным жадным гибким змеем, когда он задевал внутри что-то самое сладкое и запретное. Снова запястья за голову и стиснуты, не вырвешься, да и захочет ли. Нет… не захочет.
Сильней, глубже, в сбитой пляске накрывшего экстаза, на раскаленных, смятых простынях и грубом ложе и успеть бы поймать рукой выгнутый хребет, сжать поясницу, втолкнуть себя яростным рывком. Еще и еще. Потеряв дыхание, потерявшись в лихорадке сиюминутного счастья, излившись в тесное, обезумевшее от ебли, тело.
Напоил своим стоном, чувствуя упругие толчки семени, обратившие последние стремительные движения в хлюпающие непристойности. Мышцы, изнывающие от напряжения, расслаблялись медленно и неохотно, обласканные теплым чувством мандражного облегчения, все еще продолжающиеся, самые сладкие,  конвульсивные толчки в измученное тело, снова медленные и успокаивающие, против контраста торопливых ласк губ по лицу - взмокшим вискам, переносице, векам, скулам, снова губам и горлу, чтобы отвлечь, выйти из тела, выпустив вместе с членом вязкий белесый сок, устремившийся по ложбинке меж ягодиц на простыни.
- Кончи мне в рот. Хочу твоих соков.
Улыбнулся снова, отпустил плененные запястья и скользнул вниз попутно зацепив мимолетным укусом сосок и собрав соленую влагу с поджарого живота, а затем обнял член губами, взял ртом плоть, расслабив глотку сколько возможно и покорно позволив выебать себя любовнику так, как ему захочется сейчас.

0

23

Это все повторяющееся безумие, не имевшее никакого конца, казалось его персональным Адом. Все тело горело, будто его варили в адском котле. И Себастиан действительно плохо понимал, что происходит вокруг, уже давно не пытаясь ничего понять, и просто толкался в так вовремя предложенное ему горло, судорожно сжимая пальцами волосы и угрожая вырвать несколько соломенно-светлых клоков, чтобы через несколько рваных движений кончить, вжимая чужую голову в свои бедра. Это совсем не похоже на то, что происходило на оргии. Это… совершенно ни на что не похоже, и теперь Себастиан мог бы понять, что толкает различных людей на поиск удовольствий, граничащих с распутством и безумием, - желание испытать это снова и снова, - если бы еще мог хоть что-то понимать, а не бездумно замереть на скомканной постели, оглушенному нахлынувшими на него чувствами.
В когда-то прочитанном им скабрезном романчике Себастиану попались и запомнились такие выражения как «поющее тело», «сладкая истома» и прочее, но сейчас он едва ли мог описать свои ощущения – такое чувство, будто его собственное тело не принадлежало ему, с того самого момента, как только он переступил порог кельи… Какое время назад? Неизвестно. И не так уж важно.
Наверное, стоит что-то сказать… Но все пришедшие на ум слова казались такими глупыми. «Спасибо»? Отдает тем самым романчиком. «Вот это да, а я и не знал, что так бывает»? Эта фраза и так повисла в воздухе, так что лишний раз упоминать об этом не имеет смысла. Нет, Себастиан был благодарен, особенно за то, что его не просто выебали и вышвырнули - замаливать грехи. И, наверное, свою благодарность он более чем выразил до этого, поэтому сейчас надо просто подождать, что будет дальше. Пожалуй, так. Он судорожно выдохнул, словно бы до этого не дышал вовсе. Да что там – казалось, что он до этого и не жил.
Себастиан протянул руку, еще раз бездумно проводя по светлым волосам. Он же до этого... не сделал ничего такого? Неправильного?
- Все нормально?
Наконец, с его губ сорвалась первая смущенная фраза, почти задушенная этим самым смущением, от которого Себастиан даже попав в монастырь никогда особенно не страдал.

0

24

Выплеснулся горячим вязким соком в горло, судорожно вцепился в волосы. Бесхитростное молодое тело, удовлетворенное горячкой запретного желания, расслабилось. Испарина слилась в крупные капли, прочертила дорожки соленой влаги на висках, груди и животе.  Тыльной стороной ладони, Ламбер отер губы, собрал  каплю спермы с пальца, окунул в рот, покатал на языке, запоминая вкус того, кто разделил с ним убогое узкое ложе.
Причудливые карты судьбы, собственной похоти, неудержимой жажды рисковать, окунаясь в новые и новые приключения, выстроились в единый расклад.

Он не отпустит просто так этого монашка, еще не раз будет с ним делить постель, встречаться в тенистых улочках Кордобы, заберет его с собой на корабль и совершит путешествие в колонии. Непременно в колонии. Пусть юный ум священника набирается новых знаний, становится гибким, бесхитростность сменяется холодной, рациональной логикой суждений о вещах в их истинном свете. Все впереди.
Он не сомневался, что через пару недель, отправив письмо в монастырь на имя брата Себастиана, будет ждать его в порту на пирсе. Солнце, щедрыми майскими лучами, знойно вопьется в затылок, долговязая тень капитана,  подобно призраку,  отраженная в легкой утренней волне, внезапно перестанет  быть одинокой, когда рядом возникнет вторая. Он не услышит мягких бесшумных шагов подошедшего со спины человека, так и будет стоять, глядя на воду, и улыбнется тихим словам.
- Вы хотели меня видеть, капитан Ламбер? Какое у Вас ко мне дело?
И тогда Ксавье обернется, увидит ясные серые глаза, как всегда чуть настороженные, затаившие любопытство на самом донышке задумчивого омута.
- Да, хотел. Корабль готов к отплытию. Вы взяли с собой все необходимое?
Скажет об этом, как о само собой разумеющемся и через полтора часа, легкий флейм сорвется с якоря и, распустив паруса, устремится туда, куда ее твердой рукой направит капитан Ламбер.

Все это будет, а пока, Ксавье  сдвинулся на постели, вытянувшись  вдоль узкого ложа, расправил тонкое покрывало, набросив его на обнаженное тело монаха и, глядя на растерянное лицо, ответил.
- Все хорошо. Давайте спать, святой отче.
В голосе, помимо насмешки и ласки, монах не услышит более ничего, только увидит, как наклоняется капитан к оплывшей свече и пламя гаснет, а затем его руки обнимут под покрывалом и шепот коснется  щеки и скулы.
- Вам рано вставать на службу.

0


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Искушение