Кровь и кастаньеты

Объявление

Мои благочестивые сеньоры!
Я зову вас в век изысканного флирта, кровавых революций, знаменитых авантюристов, опасных связей и чувственных прихотей… Позвольте мне украсть вас у ваших дел и увлечь в мою жаркую Андалузию! Позвольте мне соблазнить вас здешним отменным хересом, жестокой корридой и обжигающим фламенко! Разделить с вами чары и загадки солнечной Кордовы, где хозяева пользуются привычной вседозволенностью вдали от столицы, а гости взращивают зерна своих тайн! А еще говорят, здесь живут самые красивые люди в Испании!
Дерзайте, сеньоры!
Чтобы ни случилось в этом городе,
во всем можно обвинить разбойников
и списать на их поимку казенные средства.
Потому если бы разбойников в наших краях не было,
их стоило бы придумать
Имя
+++
Имя
+++
А это талисман форума - истинный мачо
бычок Дон Карлос,
горделивый искуситель тореадоров.
Он приносит удачу игрокам!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Кордоба и окрестности » Руины монастыря Сан Жеронимо


Руины монастыря Сан Жеронимо

Сообщений 61 страница 89 из 89

61

Эпиграф

Мануэль Оливейра, потомственный портовый чиновник, прибыл из Кадиса со своим начальственным другом, ныне покойным Доном Энрике Гонсалесом. Из документов Гонзалеса он и выдернул тисненую карточку приглашения…
Сидел Оливейра в правлении Индийской компании точно в том же кресле, в котором сидел прежде его отец, а до него - дед. Потому зад у них по мужской линии был узнаваемой формы – плоский, слегка обрюзгший, но нескрываемо солидный даже в новинках парижской моды. Семейное благополучие чиновничьего рода нависало над поясом приятным брюшком и кокетливо колыхалось при ходьбе. А уж если сеньор Мануэль вздумал бы догонять отъезжающий экипаж или, не приведи Господь, объезжать скакуна, телеса его зашлись бы в пленительной пляске с гравитацией. Эту приятную оседлость можно было наблюдать, когда сеньор  отпахивал плащ, приглашая печального служку припасть к своим вихрастым мудям. Мальчики вздыхали, но припадали. К размерам и формам они были демократично безразличны. Хотя на размеры Оливейре жаловаться не приходилось. Хрен у него был морковочкой. И случись кабацкой девке сунуть руку в барские штаны в ожидании гонорара за ласку, она нащупывала толстенький и многообещающий корешочек. Однако  – не редкость, но все же коварство природы! – кончик был совсем никчемный – разве в ухе ковырять. А потому с девицами у сеньора Мануэля не очень-то складывалось. С мальчиками дела еще в юности пошли лучше: те были теснее. И хоть церковь жестоко не одобряла, но кончать сеньору чиновнику хотелось в живое тело. Грешен.  В начале своей карьеры, он даже дозволял себя начальнику, но с первой раннею сединой занял позицию поверенного в кутежах и часто сопровождал к небезызвестному графу Джустиниани, приятелю покойного. В свете последних событий о славных пирушках у графа придется забыть. Но прежде, чем Оливейра окончательно вычеркнет из планов дорогу в  провинциальную Кордобу (не хватало еще попасться на перо местной страже!) он желал насладиться украденным приглашением во всей полноте! Однако половые силы, давшие трещину под гнетом  возлияний прошлых ночей, нынче не обещали особенных геройств, и Оливейра никогда бы не вызвался к алтарю, довольствуясь неловкими, но безотказными слугами и случайными, одичалыми гостями, однако сердце его пленил карий шрам на сочной попе первого лота…
Пленил он сеньора Мануэля года два назад в портовой каталажке, куда перебравших моряков волокли за драки в кабаках и контрабанду, если те не пожелали делиться. Попа бесстыдно спала на соломенном тюфяке, отрезвляясь и, как выяснил воспылавший чиновник, принадлежала легкомысленному капитану Васко, Габриелю, человеку сомнительного происхождения, но нынче успешному дельцу, честно подносящему мореходству и Компании, так что и упрекнуть его нечем кроме неудержимого пьяного дебоширства. Благо дебоширил громко и со вкусом, так что наблюдать полюбившийся зад Оливейра мог раз в несколько месяцев. Но в нежности и взаимной страсти капитан ему почему-то отказал, чем нанес незарастающую сердечную рану.
Теперь же Господь и Дева Мария, почто уж невинница, одарили чиновника своей милостью, предоставив чудесный шанс получить вожделенное! Ошибки быть не могло! Шрам был тот самый! Роковой! Шрам-фаталь!  И сеньор Мануэль не намеревался отступать. Ни шагу назад!
Ослепленный погоней, он напрочь забыл, что кнутика в жизни не держивал в руках, пользуясь все больше извозчиком по своим ведомственным делам. Однако Фортуна, известно, благоволит пьяным, дуракам и мертвецам. А сеньор чиновник был, если не одним, то другим и без двух минут третьим! Огромное его сердце могло и не выдержать горячих капитанских объятий на третью ночь вакханалии…  И потому смело, пусть и не очень твердо, он двинулся в круг света у алтаря, горделиво запахивая алый плащ на курдюке семейного  достояния с горлышком мужеской гордости, знойно мотылявшейся вблизи колен.
Изумленный кнутом, чиновник несколько секунд рассматривал поджарый живот лота в  противоправно соблазнительной рисовке потнючего рельефа. И вдохновившись,  бесстрашно замахнулся! Но пальцы, не державшие ничего тяжелее кошеля золотых дукатов и свиной ляжки, предательски упустили кнутовище, и бич полетел за алтарь, вращаясь с пронзительным свистом. Одну из свечей он все  же потушил!! Но в основном с чувством влепился в торс одного из гостей. Гость взвыл и бросился было на обидчика, однако сеньор Мануэль был хитер и ловок (и нежданно дьявольски быстр!), он подскочил на месте, подхватил подол своей плащаницы и, перескакивая лежки тел, устремился к выходу. Охлестанного гостя удалось утихомирить и умилостивить тройным минетом.
Потомственного морского чиновника Мануэля Оливейра тоже унесли на двор, там и закопали. Он пал у выхода из часовни от разрыва сердца, так и не став свидетелем по делу о смерти своего начальника. Земля ему пухом, шрамолюбцу!

+5

62

Сеньоры показали себя в наилучшем виде. В первую голову, своей решимостью – откуда она берется? – схватиться за незнакомца. Черную бауту Мейстер, тоже следивший за котом, вполне мог понять, та только испробовала угощение и еще не желала делиться. Выбывший и вовсе был не то пьян, не то болен… а  мотивы домино – величайшая тайна на грани прихотливого вкуса и счастливого случая!
Несчастный же случай Мейстер предотвратил изящным и  незаметным жестом, направив слуг, умиротворять гостя. Втроем мальчишки справлялись как нельзя лучше. Подсвечник унесли, унесли кнут. В сладострастном гомоне родилась выжидающая пауза. По широкой спине «невесты» стекла прозрачная капля волнения, пряная и соленая.
- Братья, - обратился к оставшимся у алтаря претендентам. – Прошу вас продолжить ваш поединок на рапирах до трех касаний. Таково второе условие инкуба. Желающий обладать им должен оказаться силен и беспощаден во славу нашего Господина.
Слуги с парой рапир на пурпурных подушках вынырнули из небытия, сплелись из тонкого воздуха.
- Сеньоры могут отдать слугам и свои плащи и получить их после поединка. Прошу выйти на позиции!
От ласкового жеста всхлипнул рожок, и музыкальная трель сделалась нежным фоном боя.
- Прошу приступать! – Мейстер дал отмашку.

0

63

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]

Слова Церемониймейстера, последовавшие за состязанием, были ожидаемы. Свечи слишком необременительное задание, а здесь все привыкли разгонять кровь по венам более изощренными испытаниями. На этот раз им оказался поединок на рапирах с защитой.
Ксавье устремил взгляд на лот. Неужели настолько великодушный противник пролития крови? Вроде не похож.
Расстегнув плащ и отдав его слуге, капитан остался только в маске. Да и она сейчас была лишней. Хотелось провести по лицу рукой, сосредоточиться на дуэли, дышать полной грудью.
Взмах, другой, пробный выпад, вращение.  Чуть смещен центр тяжести, но обе рапиры одинаковой длины, рукоять удобная, хоть и сделана для ладони более узкой, аристократической, чем у него. Он рассматривал своего противника, отмечал жесты, точность и уверенность движений, крепкое телосложение, как тот переступает ногами, как держится перед поединком. По сложившемуся у капитана мнению, противник был моложе, но опыт фехтования имел.
Первый пробный выпад Ксавье сделал сильным, неожиданным, направил рапиру в живот и без труда достал, застав врасплох. Защищенный наконечник не позволил острию пронзить живую плоть и нанести серьезную рану, клинок выгнулся недовольной дугой и снова упруго распрямился, устремляясь обратно.
Капитан плавно отступил, не выпуская противника из поля зрения прорезей маски. Сейчас он видел только того, с кем фехтовал, наблюдал за ним и клинком в руке. На мгновения сталь и человек слились в единое существо. Рапира признала его хозяином и вела себя так же как и ее временный владелец. Небрежно чиркнула воздух превосходством, рассекая его сверкнувшим бликом и разминая кисть хозяина.
Оружие противника устремилось в атаке навстречу немного растерянно и позволило Ламберу без труда отклониться в сторону, пропустив мимо себя, чтобы тут же развернувшись, атаковать в плечо и поймать только воздух. Гибкость не подвела противника, его плечо ушло от удара.
Ксавье отступил на шаг, улыбаясь под маской, сейчас ощущая каждую клеточку своего тела, каждую напряженно взбугрившуюся силой мышцу и бьющуюся жилку.
Полуразрушенный неф, разнеженные гости, обнаженные слуги, алтарь, лот, ведущий - все исчезло. Он видел только того, с кем дрался. Каждое его движение, блестящие в прорезях маски глаза, слышал каждый выдох, даже негромкое шуршание босых ног по кусочку холодного каменного пола не ускользнуло. Молодой, энергичный, чуть менее опытный, чем капитан, решительный и смелый, он бросился в новую атаку, скользнув вдоль клинка Ламбера, сталь запела и резко захлебнулась, капитан пресек попытку, четко отбив удар и атаковав встречным, вполсилы мягким, в открывшееся беззащитное горло, и услышал кашель, приглушенное маской перханье. Защищенный кончик угодил прямо в ложбинку под горлом. Будь это боевая рапира, кто знает не стал бы удар роковым.
Несколько секунд Ксавье неподвижно стоял в ожидании, дав время сопернику отдышаться, глядя на то, как рука растирает горло, помогая восстановить дыхание.
Чуть отступив на шаг назад и поймав клинком новую атаку, капитан отбил сильным, резким ударом и без промедления устремил руку вперед, прорвав защиту в выпаде, достал наконечником солнечное сплетение. Третий укол и бой окончен.
Сосредоточенность не сразу уступила место расслабленному отдыху, но звуки и ощущения постепенно возвращались. Он снова услышал гомон голосов, музыку, чей-то смех и шепот, чувствовал, что тело покрыто потом и щекотливая струйка течет вдоль хребта меж лопаток, слышал свое дыхание, чуть затрудненное и сбитое, но сейчас никак нельзя выйти на свежий воздух - от глотка его после местной духоты опьянеешь почище чем от вина.
Подошедший слуга принял рапиру и вернул плащ, а глаза зрителей устремились на подиум, с любопытством ожидая, чем закончится первый торг.

+5

64

[AVA]http://i.imgur.com/tPOV2kw.jpg[/AVA]Антуан

В его словах определенно был резон. Как бы Себастиан не старался не смотреть на все происходящее и как бы не был дезориентирован всем произошедшим, но не заметить, что из одежды здесь положено иметь лишь плащи не мог. Не то, чтобы он смущался – нет, скорее, чувствовал себя немного глупо. Может, все дело было в том, что не так много ему досталось того пойла, что разносили в самом начале, но вся эта «месса» не казалась чем-то внушительным, грандиозным – скорее, простым сборищем, тщетно пытавшимся придать своему греху помпезность.
Снять оставшуюся одежду, кроме плаща – так быстро, как только возможно, дабы не привлекать ненужного внимания. Там, где они стоят, не так много людей, сгрудившихся сейчас у алтаря – все те же торжественные речи, вывод так называемой жертвы – юношу жаль, но, наверное, не настолько, как стоило бы жалеть служителю церкви – от души. Они здесь все по доброй воле, а значит, сами подписали себе приговоры и должны быть готовы ко всему. В возрасте Себастиана молодые люди, посвятившие жизнь Богу, чьи глаза сияют воодушевлением веры обычно более впечатлительны, но с впечатлительностью у бывшего маркиза не задалось от слова «совсем» еще с рождения, поэтому происходящее его занимает мало, а вот вопрос случайного партнера – весьма.
- Как я могу вас спасти? Или же вы имели в виду?..
Он не стал договаривать, просто обтер ладонь, испачканную чужой спермой о бедро – плащ хотелось сохранить чистым. Алый шелк неприятно холодил кожу, Себастиан ненавидел шелк и его эту тягучую холодность. И это возмущало, нервировало, выводило из себя его больше, чем все остальное, происходящее сейчас вокруг в общем и с ним в частности – хоть, возможно, его приоритеты и обязаны были быть немного иными.
Но что же - падать на колени и просить прощения у Бога прямо сейчас? Громоподобно вещать Его волю, потрясая кулаками и пострадать за веру здесь же? Возможно, это бы оценили... через пару веков. Возможно, для того, чтобы быть истинно преданным вере, Себастиан был ни достаточно глуп, ни достаточно умен - он был всегда средним во всем, и это подсказывало ему, прежде всего, сохранять здравый смысл. Нельзя не признать, что этот случайный человек буквально спас его своим появлением, благодаря чему святой отец - боже, теперь звучит как насмешка - не казался чужим на этом празднике разврата и смог избежать убийственного внимания стражей. Хотелось бы надеяться, что до конца.
- Благодарю… за вечер, - как-то неловко отозвался Себастиан, поплотнее запахиваясь в плащ. Кривую улыбку надежно скрыла маска. – И… за помощь. - возможно, стоило попросить его сделать вид, будто бы они прошествовали в кельи, специально для уединения приготовленные, но он не настолько доверял, чтобы потом сбежать на глазах очередного сектанта.
Ему будет, что рассказать. И что показать. Не хотелось думать, как он будет пробираться в одном плаще - если только, выбравшись, подобрать сутану, оставленную у импровизированного входа, через который и удалось проникнуть в этот Ад на земле. Хотя, с другой стороны, в стенах святой обители иногда творилось... то, о чем было очень нежелательно упоминать.
Теперь бы взять и уйти, но внимание привлекла толчея у «алтаря». Снова кого-то выволокли… Новая жертва? Нет, аукцион. Конечно, чего еще ожидать от этого… места.
Хлысты. Рапиры. Себастиан, неожиданно для себя, оказался в самом первом ряду любопытствующих, еще немного – и напорется на сражающихся. Бои всегда захватывали его, а сейчас была во всем этом какая-то первобытная откровенность. В конце концов, как и все вчерашние мальчишки, Себастиан любил захватывающие зрелища.

Отредактировано Себастиан (2015-02-19 20:39:59)

+2

65

Рафаэль огляделся вокруг, ощущая невесомую легкость в теле, такую легкость, что мог бы сейчас пройти по воде аки посуху. Ух ты! Где бы взять столько воды? Но монастырь стоял не на реке, до Гуадалкивира еще надо дойти. Хотя и недалеко.
Он посмотрел на парня на подиуме, подмигнул ему и улыбнулся. Щека зачесалась от пота, он поднял руку и вспомнил о надетой маске.
Тогда он и увидел второго кнутобойца. Сухое жилистое тело, неподвижно-гибкое во всполохах плаща, и лаконичные движения бича. В нем не было того изящества, что дается привычкой, зато решительная четкость выдавала стремление к цели. И целью была не сама игра, - играл Рафаэль, погрузившись на минуты в солнечные забавы детства, а этот парень хотел получить свой приз. Побыстрее разделаться со всем, что придумали ему в помеху - и вперед, к цели.
Как назвал этот глашатай содома? К "Невесте"!
Рафаэль засмеялся, внезапно оценив прелесть и соблазн этого пародийного обряда. Невинность и обладание. Иллюзия, но до чего манящая! Еще бы флер-д'оранж да белую вуаль.
Хотя что-то подобное уже было. Или нет? Какой-то расплывчато заколыхался перед мысленным взором, так настойчиво и тревожно, что Рафаэль оглянулся.
Да, алтарь, наос, сплетенные оргией тела - видения, достойные Дантовой комедии, и точно не последней ее части. Но это шествие с красивым мальчиком, его рыжая длинная грива, пламенем метившая весь его путь... где он?
Да и был ли мальчик-то...
Рафаэль почувствовал, как распадается на куски реальность, как тревога все настырнее бьется изнутри в голову болью вылупляющегося кукарёнка.
Видение рыжего парня, сопровождаемого процессией... какой, к демонам, паланкин? Зачем он тут, тут и так тесно?
Галлюцинации, понял Рафаэль. Это пойло, этот дым...
А если и впрямь тут творится чертовщина?
Он пожалел, что оставил свой медальон с талисманом от нечисти лежать где-то в комнатушке, с одеждой. И с оружием.
Во рту было сухо и шершаво. Что-то шло не так. Что-то происходило. И, кроме того, просто хотелось пить.
Мальчишки с выпивкой, все время мелькавшие поблизости, куда-то поисчезали, валялись в общей куче-мале ног-рук-членов или разбрелись по конуркам, - а, нет! Один услужливо оказался поблизости. Рафаэль забрал у него бокал и выглотал с жадностью чуть кисловатое, с нежным ароматом, белое.
Какой-то пузанчик в плаще-домино и маске припустил вдруг прочь из наоса к выходу, едва не столкнувшись с Рафаэлем. Следом, вопя и возмущаясь, попытался было рвануть другой, но был взят в окружение полудюжиной очаровательных чертят.
И тут сквозь муть и бред высверкнула сталь.
Оружие! Оранжево-серый блеск пробежал по тяжелым клинкам. Поединок.
За невесту.
Рафаэль взял рапиру, глянул вдоль лезвия, проверил гибкий конец с крепко прикрученной шишечкой. Недреманная любовь к оружию в нем оценила работу мастера, не заглядывая под накладки рукояти. Хорошая сталь, прекрасный баланс...
О ч-черт! Он почувствовал, как оружие всей тяжестью потянуло его за рукой. Кто тут говорил о балансе?
Он сделал шаг, становясь в позицию, просто, по-испански, не раскорячивая ног на галльский манер, поднял рапиру...
..и поднял ее слишком медленно. Отмашка уже была, его противник - тот поджарый парень, что тоже загасил все пять свечей - не стоял на месте.
Как приятно видеть в мутном вертепе человека, так устремленного к цели! Рафаэль попытался уйти с его дороги, сделав шаг, - и снова опоздал.
Что с ним творится?..
Холодный тычок шишечки и стон рассерженной стали ввергли Рафаэля в изумленный ступор. Будь это не учебное оружие...
Он провел контратакующее движение так вяло, что сам себе мысленно надавал по морде.
"Соберись, ублюдок!"
В его случае это даже не было ругательством - от самого себя.
Он сумел сосредоточиться на той части мира, какой мог коснуться кончиком рапиры, и мир отозвался.  Рафаэль без напряжения уклонился от выпада и атаковал сам. Он с наслаждением встретил защиту, выполненную профессионально и чисто, - и на этом чувственном удовольствии потерял темп.
Удар в горло, даже тупым оружием, мог стоить жизни. Его противник смягчил удар и избежал травмы. Он сохранял контроль. А Рафаэль, мастер дестрезы, - нет.
"Я дважды труп".
Но не это было главным. Хуже был стыд.
Задохнувшись от тычка рапиры, он невольно отступил, растирая шею. Противник ждал, - учтивая дань игре, а не смертоносному делу. Теперь он мог позволить себе поиграть. Рафаэль, быть может, еще мог вернуть эти два касания, но таким напряжением воли, какое лишило бы его выигрыш всякой радости. Да он и так наполовину протрезвел, после двух-то смертей.
Он атаковал чисто, просто и без малейшего сомнения в победе. Не своей.
Последовал такой же четкий и незамысловатый ответ.
Третье касание. Точка.

Будь их встреча в другом месте, в других условиях, - Рафаэль не преминул бы узнать имя противника, предложить ему выпить, поблагодарить за бой. Хорошие бойцы на дороге не валяются, если могут найти кровать. А теперь только и оставалось, что отсалютовать победителю и пойти на ее поиски. Кровати.
Две минуты спарринга, казалось, выкачали из него кровь, - Рафаэль упал бы и заснул прямо тут, на месте, если бы не резонное опасение за свою задницу.

+6

66

[AVA]http://firepic.org/images/2015-02/20/k0hu8zlk5pr7.jpg[/AVA]
Себастиан

Месье раздевался. Быстро стягивал одежду нервными, дерганными движениями, комкал ее, отбрасывая в сторону. В сторону, там, где среди разбросанных подушек и тканей она была совершенно незаметна. К тому же Антуан, едва представилась возможность, пихнул ее поглубже в подушки.
У алтаря разворачивалось какое-то действо. Вор повернул голову, кинул короткий взгляд на происходящее. Присвистнул тихо.
- И не поспоришь… Красиво, не так ли, месье? Красиво и немного дико. И, наверное, поэтому красиво… - Антуан снова перевел взгляд на своего случайного любовника, и еще успел заметить стройное тело, через мгновение надежно скрытое алым шелком. Вор улыбнулся, погладил кончиками пальцев бездушную маску и шепнул. – Но вы красивее, месье.
Очередная попытка вглядеться в прорези маски, запомнить хоть что-то, и… И по щеке скользнул легкий холодок, что-то острое царапнуло кожу нижней челюсти. Скорее интуитивно, еще не понимая, что едва успел предотвратить катастрофу, Морель  придержал край маски. Ну да. Все же не стоило так резко дергать головой, и одна из отмычек выскользнула из своего не особо надежного крепления.
- Mon ange… - никто не должен заметить странных движений. Уж лучше обставить все как… Мимолетную влюбленность, секундный порыв человека, сошедшего с ума от афродизиака, поддавшегося истоме, разомлевшего от удовольствия. Человека, у которого перехватило дыхание, который снял на пару мгновений маску, но, сообразив, какую ошибку совершил, тут же вновь скрывшего свое лицо. Всего два удара сердца, пока пальцы ловко крепили отмычку, а Антуан смотрел прямо в лицо Себастиану. Потом маска вновь надежно скрыла лицо, а Морель отстранился, запахнул плащ.
- Месье… За наслаждение платят не благодарностью, а ответным наслаждением. Долгов за вами нет. За мной, впрочем, тоже.

Тем временем процессия уже покидала неф, и Антуан едва успел заметить, как, выждав время, в коридоры выскользнул его заказчик. Морель облизал пересохшие губы, прикрыл глаза, выдохнул коротко. Сложнее всего было заставить себя стоять и наблюдать за началом аукциона. Хотелось немедленно сорваться с места. Руки горели, ладони чесались, а пальцы, казалось, уже чувствовали Дело. Но сейчас уйти, не вызвав подозрений, было нельзя.
Бело-золотой ангел, как завороженный, сделал шаг вперед. Еще один. И еще. Антуан тенью последовал за ним, смешиваясь с толпой и, что скрывать, не без любопытства наблюдая за аукционом. Лот был хорош. Можно было, конечно, побороться за него. Просто так, чтобы даже не окружающих, а самого себя убедить в том, что никто и не подозревает истинной причины его здесь появления. Вот только свечи и хлысты…Да и рапиры… Можно было даже не пытаться лезть. Вот украсть хлыст или рапиру – запросто. А вот применить их по назначению Морель бы попросту не сумел.
Он отошел в сторону, мягко отвел от себя руки одного из мальчиков, отрицательно качнув головой. В другое время он бы… Он бы… Но нет, не сейчас. Сейчас его возбуждали не нежные умелые руки. Сейчас им владела эйфория и разгорающееся от каждого щелчка хлыста желание. Сейчас взгляд притягивали обнаженные тела и клинки, ставшие продолжением их рук. Изящный и такой опасный танец… Антуан даже огорченно застонал, когда все закончилось.
Он не сразу сообразил, что упускает, возможно, единственный удобный шанс покинуть это место. А, сообразив, тут же поспешил вслед за неудачливым претендентом на любовные ласки  инкуба.

Рафаэль Альтамира
Полутемные коридоры были заполнены танцующими тенями, отбрасываемыми закрепленными на стенах факелами. Происходящее казалось нереальным. Каким-то диким сном, захватывающим, ненормальным, притягивающим этой своей ненормальностью и вседозволенностью. Антуан остановился, раздумывая, стоит ли поговорить с синьором, или же разумнее будет попросту нырнуть в ближайшую келью и заняться делом. Если пройти дальше в коридор, отойти от входа в неф, где они сейчас стояли, то они останутся вдвоем, и никто ничего не заметит, не узнает. К тому же проигравший синьор явно чувствовал себя не очень хорошо. То ли перепил той мути, напичканной травами, то ли просто устал после поединка. То ли был сильно огорчен, и поэтому ушел, не желая выглядеть жалким в глазах окружающих.
Впрочем, к чему гадать? Этот синьор для Антуана – всего лишь лишний свидетель. И, стоя у входа, они оба могут привлечь ненужное внимание. Морель уже хотел было просто пройти мимо, свернуть в коридор и спрятаться в ближайшей келье, но мужчина обернулся, посмотрел пристально.
Антуан улыбнулся. Теперь выход остался только один. Впрочем, а что плохого может случиться? Этот синьор либо оттолкнет его, и тогда вор попросту уйдет и отдастся Делу. Либо, наоборот, притянет к себе, и Делу придется подождать какое-то время. Оба варианта равновероятны. Но один сулит чуть больше удовольствия.
Антуан подошел ближе. Еще ближе. Снова улыбнулся.
- Вы были великолепны… Вы… Вам плохо? Может, помочь вам пройти в келью? Отдохнете немного от шума и вернетесь, как появятся силы?

Отредактировано Антуан Морель (2015-02-20 16:54:32)

+4

67

Если б не поединок, проведенный так бездарно, Рафаэль еще долго бы обольщался насчет эйфорической легкости и своего умения творить чудеса. Проигрыш встряхнул его, он понял, что чем бы ни поили здесь , он наглотался дури и, неровен час, отключится. Он не стал провожать жадным взглядом победителя, решительно нацелившегося на свою "невесту" - но запомнил его фигуру и манеру двигаться, чтобы при случае опознать и понять, с кем довелось. Рафаэль позавидовал парню, который так хорошо держался, несмотря на дурман. Метка на плече, выразительная, как щербатая улыбка проститутки, трезубец, давала вспомнить о море.
Не матрос и даже не боцман, вступительный взнос - не для них. Капитан или судовладелец.
Рафаэль повторил еще раз свои выводы, чтобы вспомнить, когда пройдет дурман. Теперь в них смысла было не больше, чем в декламации королевской присяги.
Он шатнулся мимо простертых по коврам тел, копошившихся в трудолюбивой добыче оргазма. Мальчики-гиацинты усердно наполняли бокалы и следили, чтоб все штандарты были подняты с наивозможной стойкостью. Запуганные или купленные, они истово относились к своим обязанностям, как бы мерзко им ни становилось.
Рафаэль подавил внезапный приступ сочувствия, приписав и его действию эйфориака. У всех свой рай и ад местного масштаба.
Его качнуло, пронесло шаг-другой до колоннады нефа, и Рафаэль прислонился плечом, запрокинув голову и разглядывая почти невидимую роспись, то, что от нее осталось.
Услужливый эфеб, узрев уныло поникшую оснастку, обвил колени Рафаэля руками и попытался поставить мачту своими мягкими, распухшими от трудов губами.
Рафаэль потрепал мальца по голове, схватил за волосы и откинул на ковер как собачонку. Потом что-то вспомнил.
- Найди Ч... э, Цветок Обожаемый и пришли ко мне. Да, парень, ты не хуже, но делай, что сказано.
Он отступил в тень, споткнулся о край ковра, внахлест накрывавшего другой, и нетвердо отступил к арке прохода.
Оттуда тянуло воздухом, а не дымом. Рафаэль постоял, глубоко и неровно глотая вдох за вдохом. Он решил отдышаться на свежем воздухе, прочистить мозги и вспомнить, что собирался делать.
Какое-то движение в полумраке зацепилось за край глаза, и Рафаэль обернулся. Не пойми, почему, - он не собирался размышлять еще и о том, каким пером шевелить вороне.
Какой-то малый, как все, в плаще и маске, за пару шагов от него развернулся было уйти в коридор.
Ну и шел бы.
Почему взгляд Рафаэля его остановил?
Рафаэль уже начал свыкаться с местными обычаями - ответ на вопрос "почему?" его глаза сразу поискали внизу, у крепких ляжек незнакомого сеньора.
И нашли. Отрицательный.
Так взгляд его насторожил, а не привлек, вот как.
Впрочем, "ответ" поспешил измениться на "да", едва парень шагнул к Рафаэлю и стал бормотать что-то дружелюбное.
Добрую пару часов наблюдая и испытывая искренние движения страсти, Рафаэль даже не улыбнулся подделке.
Он окинул парня долгим оценивающим взглядом. Осклабился,и хоть улыбки не было видно, она звучала в голосе:
- Идемте, кабальеро. В вашу келью, я предлагаю.

>>> лабиринтами руин

Отредактировано Рафаэль Альтамира (2015-03-21 18:13:44)

+4

68

[AVA]http://firepic.org/images/2015-02/20/k0hu8zlk5pr7.jpg[/AVA]
- Идемте, кабальеро. В вашу келью, я предлагаю.
- А я бы предложил все же в вашу. Хотя бы потому, что я уже не помню, какая из них – моя… Они все такие одинаковые снаружи, не так ли месье?
Мужчина все еще опирался плечом о колонну. Антуан последовал его примеру, разве что поза получилась гораздо более фривольная. Почти развратная, если бы не плащ, прикрывающий большую часть тела.
- Возможно, вы не совсем правильно меня поняли, - Антуан широко улыбнулся, качнулся, оказываясь еще ближе. Какие-то жалкие пол локтя до скрывающей лицо маски – практически вплотную. Еще немного, и можно будет ощутить чужое дыхание на шее, тепло разгоряченного тела. А, если позволить фантазии вновь пуститься в пляс, то станет слышно биение чужого сердца. – Я предлагал вам не все свое тело, а только руку, чтобы вы могли опереться. И свои ноги, чтобы вам было легче идти. Но… Но если вы претендуете на все, - Морель выдержал многозначительную паузу и игриво подмигнул. – То я буду не просто счастлив, а очень счастлив. Скрывать не буду, мне хотелось услышать эти слова.
Антуан все же не выдержал, не дождался ответа мужчины, схватил его правую руку и стал рассматривать его пальцы, слегка поглаживая ладонь. В глазах вора читался явный интерес, но прикосновения не несли откровенно эротический характер. Так мог касаться идеальной скульптуры истинный ценитель искусства. Так мог изучать мазки на живописном шедевре художник. Наверное, так будущий мастер фехтования впервые сжимал в ладони рукоять своего первого клинка.
- А я бы выбрал вас, месье. Тот, второй… О, он невероятен, он мастер. Но он такой холодный. Как будто страсть обошла его стороной. Знаете, месье, я плохо разбираюсь в танце шпаг, но все же… Все же танец-это страсть. Особенно здесь. И вы… Я смотрел на вас и хотел вас. Вы не проиграли ему. Вы позволили проиграть себе. И…Ох, месье, я вообще не представляю, как можно вот здесь, когда тело горит и молит о других движениях, вообще держать оружие.
Наверное, месье попросту растерялся и был ошарашен этим коварным нападением. Еще бы, здесь мало кто говорил, не до разговоров было. А Антуан, наоборот, приходя в восхищение, как любой француз начинал говорить, говорить, говорить… И замолкал только тогда, когда восхищение сдавало позиции перед горячей влажной близостью чужих губ и чужого тела. И Морель уже не замечал, как вплетает в и без того сумбурную речь слова на родном французском.
Тем временем в толпе снова началось оживление. Наверное, скоро будут выбирать следующий лот. До этого времени вору было необходимо уйти. А то снова поднесут кубки, и снова предаст тело, уже давно жаждущее плотской любви. Пусть и такой, поддельной.
- Месье… Смотрите, сейчас будет следующий лот… Давайте посмотрим?  Знаете, если после всего этого вы все еще захотите поискать со мной мою келью… Я буду ждать.
Антуан наконец-то разжал пальцы, отпуская ладонь Рафаэля. Послал ему воздушный поцелуй и вновь вернулся вглубь зала, смешавшись с толпой. Ну не мог же он просто взять и уйти в коридоры в одиночестве? Или после такой речи соблазнить его, чтобы быстренько получить желаемое и оставить, отправляясь на Дело? О нет. У месье были такие руки, такие руки! Таким рукам если и отдаваться, то никак не меньше, чем на несколько часов. Или дней. Или недель. Уж в чем-чем, а в руках вор разбирался великолепно.
Ему пришлось потратить еще несколько минут, прежде чем Рафаэль куда-то отошел от колонны. Выход был свободен, и Морель беспрепятственно выскользнул из общей массы алых плащей и масок, выскочил в коридор.
И наконец-то целиком отдался Делу.

Охота. Кельи и коридоры

+3

69

Чужое объятье, словно порочный круг, но рыскать взглядом в поиске неприкосновенности особенно весело, когда от обоих несёт жемчужной спермой, а тело сладостно расторможено после оргазма, под ленивыми пальцами полог плащаницы и между бесстыжими ягодицами жаркое послевкусие ебли. И этот чудесный расфокусированный взгляд бурно блудливого взгляда, хрипловатый смешок на зверьё в намордниках, и короткий миг, когда от желанного траха разбирает веселье.
Знойно, пахуче от лоснящейся испариной шкуры, и беззвучный смех, когда – треньк, треньк, треньк - к ногам струящаяся спинка чёрнявого кота, взахлёб втирающегося щекотным носов в лодыжку, и не успел цапнуть за мягкую гривку, ой, киса! Как неуловимо прославился, заморгал, отцепляясь от любовника, и пошёл следом за сопровождающими к скене. Скена! Торчащий кадык алтаря. Гудящие дудки. Одор такого запаха, что поджимаются яйца, а к трахеи подкатывает ком блевотины, и почему бы было не вылизывать свою сперму, и не заливать вином чресла, не мочиться под себя, не жрать между ног; а когда босые ступни утопали в ворсе измятых ковров, по спине обтекали мурашки. И каждая ступень, как лихорадочный эшафот, а поражённое сердце колотится в такой лихорадке, когда потянули с плеч плащ, что забыл, что надо выдохнуть. Роскошная уязвимость наготы, даже когда обдолбан, пьян и затрахан, и в бархатных, карих глазах внезапное смущение, а неловкость, когда становишься любопытной целью касается глумливо скул алым, ай, и где же моя шляпа, сеньоры и сеньоры. Ваши глаза, как торчащие гвозди, если неаккуратно прижаться к ветхому своду виселицы, наспех склоченной дурным плотником, после вашего внимания кажется, что шкуру вскрыли вот тут, и тут, и ноют соски, член, задница под царапающим любопытством. Ату его!
Мейстер выглядит пугающе, а в сусальном золотишке его маски скрыта похотливая улыбка дьявола, и Васко с оторопело моргает, соображая, что «невеста» это он, а в мыслях крутится одна идиотская мысль, вот спрыгнуть в эти липкие волны людей, интересно, подхватят или расступятся, чтобы разбил башку? Облизывает пересохшие вмиг губы, чувствуя, как мандражом отзывается каждая клетка разгорячённого тела; стыдливое сладострастие вмешанное в озорное превосходство, потому что знает, что сложен на диву удачно, а после секса и внимательного испуга и подавно; хочется сбежать и задержаться, чтобы попялили за соски ресничками, и пососали вежливым равнодушием хуй. Кррасавцы, как карнавал, чёрт бы побрал этого Мейстера, развернулся с красивым артистизмом, демонстрируя себя и пошептал золотой улыбке задание, втягивая через нос терпкий воздух, отступил. На губах садистическая улыбочка инкуба. Кнуты и свечи, когда от воска сладко стягивает узлом в ласковом подбрюшье и хочется вдыхать запах располосованного агрессивной коже ладана.
Герои! Его рыцари! Взгляд вспыхивает азартным удовольствием и Васко чуть наклоняет голову, приветствуя тех, кто выступил за него; и снова безумное колотье сердце, когда от предвкушения захватывает дух. И почти смущён, что один из одержимых – зверь в наморднике, чей вкус так надёжно вторгся в рот. Выдох. И рёбра корсетом раздирает от глотка воздуха, когда кураж и кнуты, радуют до веселья, и пульсирует напряжённый член от зрелища поединка. Старо как мир. И он смотрит с восторгом на этих людей. Зверей? Братьев? Почему их шагнулось в узкий проём световых пятен, они азартны, безумны, их нравится хвататься за власть над инкубом? Выгрызать «мое!» в случайном экстазе, запустить пальцы в рот, вывернуть язык, кончить, помочиться на безупречный абрис пресса и вышвырнуть от себя, трясущимися  ладонями отдрачивая себе? Или просто воители, и только это старо как мир, когда мужчины выходят на поединок во имя невесты своих мальчишеских грёз, нарушая здравый смысл и пьянея от схватки во имя торжества своего желания побеждать?
Магическое число три, и ласковый взгляд с прищуром на каждого, а удары кнута нежной щекотной отзываются под ложечкой, и поджимаются сладострастно яйца когда резкий шлепок гасит нервный свечный мотылёк. Запах тела и немоты в притихшем нефе, и лишь отчётливые движения рефлекторной битвы, что после догоняется, как крепчайшим ромом- поединком на шпагах, и Габриель почти сожалеет, что приходится выбирать, когда атласная, словно смазанная лампадным маслом бронзовая холка подрагивает от напряженного внимания. Ведь перед ним теперь двое, и это изуверство, как схватка зверей,  когда кровавые плащаницы распахиваются выпуская из пурпура скрытности ненасытную гармонию мужской красоты, натренированной самим Господом, чтобы рвать друг друга во имя единственного, выразительного согласия самки. И было отчаянно за полыхающий воздух, рассечённый прозрачной сталью на территорию, которую закрывали своими клинками эти самцы. Полукруг. Обводка. Тяжесть гард под твёрдыми пальцами. Змеился кровавым дождём подводка плаща. Хладнокровная нагота его Зверя, теперь ворующего чужую добычу своим безумием воина. Темень скрывает движения и вновь на свету вспыхивают капли брызжущей от удара стали. Улыбка маски – соперника, когда он влетает глоткой на самое острие и с губ срывается приглушённый вскрик, азартный, яростный, бесчестный. Инкубу до судороги жаль, что всё закончилось, как смело бурей сопротивляющуюся бригантину; он безотчётно поклоняется обоим самцам, ломал бы ногти, будь девицей, впиваясь в ладони от ликующего волнения. Пауза, которая как последний удар палача, и слышно лишь дыхание и как медленно покалывает потная нитка взмыленные виски. Васко разжимает кулаки, выдыхает, безропотно понимает, что его искрящийся взгляд не увидит проигравший, и сутулые плечи, досада, адреналиновая вздрючка теснит его, как колодки. Найти и поблагодарить его за славный бой? Но он как тень. Происшествие, которое разломанным воспоминанием навсегда впечатается в рассудок раскалённым тавро «покупатель». И Габриель разворачивается к Зверю. Весело пугается, что Мейстер сейчас поддаст ему, чтобы кубарем скатился со своего эшафота в железные тиски своего мимолётного владельца. Губы тянутся в улыбке. Озорное смущение во взгляде, и хочется выпить, а лучше напиться, потому что в сгусток стягивает эмоциями внизу живота, и теперь все взгляды мешают, как песок под кожей, и обжигают, как внимательные кнуты. Эх…
Отвешивает чудесный поклон победителю, и подаёт руку, как истинный король. Или королева. А там, как морская карта укажет…
[AVA]http://se.uploads.ru/LHk3w.jpg[/AVA]

+3

70

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]
Габриель Васко
Соперник по поединку скрылся так стремительно, что Ксавье не успел ничего предпринять. Мелькнула широкая спина, сливаясь с морем плащей и скрылась где-то в переходе. Впрочем, если судьба решит с кем-то столкнуть снова, сделает это непременно, а теперь.
Ламбер устремил взгляд на свой выигрыш.
Дьявольский приз вдруг взял и смутился. Вот так внезапно выбил капитана из колеи, подорвал где-то внутри жилку тепла и мимолетной нежности нерешительным жестом руки, вложенной в руку. Ах, ты Невест Нехристов.  Или показалось смущение?
Однако, игра есть игра и Ксавье, подойдя к импровизированному возвышению, подал свою руку в ответ и помог спуститься, чтобы уже ближе разглядеть зардевшиеся скулы.
- На колено встать? Руку поцеловать? Хочешь? - хорошо различимое веселье в голосе невозможно скрыть ничем.
Впрочем, он не собирался устраивать дополнительный спектакль и отвел свой “выигрыш” в сторону.
Аукцион оказался неожиданностью. Сейчас стало понятно, что очередным лотом мог стать кто угодно, возможно, даже он сам. Или у них есть какие-то неписанные правила игры? Хотя, вряд ли. Здесь могли вытворять что угодно. Ксавье честно признался сам себе, что игра его увлекла. Поединок отрезвил. На смену туманящей мозг и чувства винной смеси пришел чистый азарт, разжег кровь, заставил замереть в предчувствии еще чего-то необычного. И не хотелось уходить. И отпускать добычу тоже не хотелось.
- Хочешь остаться? - и тут же отрицательно качнул головой. - Нет. Я хочу остаться. До утра ты мой и обязан выполнять все мои желания. Где бы я ни захотел их воплотить. В укромной келье или здесь. Я хочу здесь. Поэтому…
Ксавье прижался спиной к колонне, чтобы не мешать ало-разноцветному водовороту масок, плащей и обнаженных слуг, обвил рукой за пояс того, кто на одну ночь стал собственностью, привлек ближе, провел согнутыми пальцами по скуле, еще чуть розовой, гладкой.
- Я хочу, чтобы ты остался со мной и составил мне конкуренцию. Выступишь покупателем за того, за кого я укажу и клянусь чреслами Церемониймейстера, ты приложишь все силы в этой борьбе. Не побоишься? Выбирать буду я.
Что-то заставило капитана внезапно поднять руку и накрыть ладонью изогнутые усмешкой губы, словно уже предчувствовал заструившийся с них яд?
Как хорошо, что никто не видит его собственную улыбку, дурацкую, в этот момент чуть робкую, чуть насмешливую и готовую с любой момент быть стертой с лица разочарованием, холодной волной упрямого отказа. Внезапное желание поиграть, спрятав до поры до времени когти, выпустить позже. Ведь…
“Мой бес… Мой… Думал, отпущу тебя просто так? Нет, не избавишься. Придется драться, если заставят. Придется прогнуть спину, если укажут, придется принять поражение, если проиграешь, придется победить, если повезет”.
У него всего лишь эта ночь. Запах его запомнить. Горячий, острый, пьяный. Единственный трофей, который по-настоящему останется в памяти навсегда. И до обморочного волнения чувствовать ладонью мягкость губ, соскользнуть с них осторожным движением, словно боялся спугнуть тот ответ, который ждал.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-23 18:58:16)

+6

71

Первый лот покинул круг света у алтаря с истинно королевским достоинством дорогой куртизанки, достаточно раскованной, чтобы дразнить смущением пресыщенную венецианскую оргию.  Что за томное наслаждение решать судьбы гладиаторов  легким движением руки! Что за дивные образчики решимости и боевого искусства! Молодые львы! Оргия выдохнула. Оргия зашлась восторженным гулом и гвалтом пьяных аплодисментов, фривольно и жарко подбадривая  триумфатора и его трофей, одаряя их самыми откровенными пожеланиями и добрыми советами в альковной любви! А миг спустя снова растеклась лужей пряных выделений с кружащимися в ней золотыми лепестками подносов с вином и снедью, тоненькими палочками служек с безжизненными глазами. Музыка дала распаленным нервам перерыв на мелодическое успокоение, обсуждение и забытье в ласках случайно отчаянных. Но едва ли жар в часовни упал на градус, мистерия отхлынула волною, повинуясь лунной прихоти, и с новым зовом оголодалых валторн толкнулась жадным вниманием к освещенному кругу у алтаря.
Черная тень пружинно скакнула из своей  золотой клети. Музыка ухнула в пропасть тишины, шорохи-стоны вспорол тонкий серебряный перелив – колокольчик. Дьявольская тварь бежала между сплетенными композициями из плоти, укрытыми лихорадочной испариной сладкой похоти. Растерянно покрутилась, потянула носом и вот уже льнет к новым ногам, лижет, алчно грызет плащ. И каково же ее хищное разочарование, когда слуга, идущий по пятам, возвращает зверя в клетку! А замешкавшегося гостя подхватывают слуги. Он, кажется, совсем мальчишка! Тоненькие запястья - упирается. Крутиться, извиваясь, пытается вырвать руки. Из темноты у колонны, вышагивает черная фигура, сплетается из мрака - ведь клянусь, там никого не было! – подхватывает избранника на плечо  и бесшумно несет к свету в жадные объятия Мейстера под оголтелый визг инструментов и жадное веселье, разгоряченной сопротивлением толпы. Там мрак утопает во мраке за спиной нового Лота, еще несколько секунд маячат белесыми пятнами сложенные на груди руки стражника. И таят? Внимание уже приковано в алой ткани, оплывающей с хрупких мальчишеских плеч. Нежная смуглость ямочки между ключиц, перечеркнута расходящимися шнурками. Остренький кадык унимается, принимая с разумным достоинством новое положение вещей. И только Мейстеру  виден наждак гусиной кожи. Если бы люди носили иглы, они причиняли бы друг другу столько боли при всяком испуге… Впрочем, они научились обходиться словами.
- Стой смирно, не провоцируй укротителей, они не всегда умелы с кнутом, - черная перчатка скользит по плечу с отеческой бережностью. Удивительно, что тихие слова над ухом пронзительно четко слышны.  Нам здесь не нужно жертв, не нужно жалоб властям. Не стоит распалять интерес жестокосердечных, когда они пьяны и безумны.
- Повернись ко мне, брат, и назови свою цену.
Алые блики текут по нежному золотому руну, мажут отроческое бедро и подтекают по стройным ногам до натянутой тетивы ахиллесовых сухожилий.
- Желающий обладать этим искусительным даром нашего Господина, должен показать свою выносливость и умение смирять гордыню через порку. 10 ударов кнутом, сеньоры!
Стражник перекинул первую веревку через балку под крышей нефа, и она упала к ногам юноши, цепляясь в глаза стальной кошкой крюка…
- Смельчаки могут выйти к алтарю.

Задание Себастиана

Покупателя стражи подвешивают за связанные руки и наносят удары хлыстом.
Удары по дайсам:
1 - легкий;
2 - средний, до полос;
3 - серьезный, показывается кровь;
4 - тяжелый, до ран;
5 - рассечение до "мяса";
6 - т.н. порвать всерьез.
Испытуемый кидает дайсы до первой 6. Если 6 выпала сразу - некоторое время висит и героически терпит. Затем лот выбирает победителя

+1

72

Ксавье Ламбер
Всегда скрывал смущение озорством, вызовом, выпендрёжем, и весь из себя сразу королевской крови, и спинка  прямая, пружинистое напряжение в мышцах, сдерживаемое дыхание и проклятьем вспыхнувшие щеки. Он рефлекторно раскован, когда без сомнения предлагает руку своему владельцу; бывал на сотне аукционов, торговался до весёлого стресса, дразнился и нахально перебивал цену, а тут краткий, как укус-поцелуй миг, едва ощутимой нервной дрожи принадлежать победителю схватки. Кровь впитана в плащаницу, а ведь её и не было, как румянца или стыда, и колотит от агрессивного адреналина, потому что в веселье глаз напротив властная воля одержавшего победу Зверя.
Хочешь руку поцеловать? Так и…? Или рот? Плечо? Разгрызть клыками сопротивление искреннего возмущения? Ах, мой рыцарь, до чертей и оргазма вам везёт сегодня! И на колено, с долбанной розой, чтобы игривостью нарушить слишком близкую дистанцию, когда хочется скрыться с глаз и, покусывая влажные губы, с медлительной неохотой истинного патриция услышать это «ты мой» и король внезапно оказывается голым и сбиваясь дыханием рассматривает своего … ай, горделивая осанка и совершенно позабытые обращение к тому, кому попался; самого возмутило до судорожного выдоха, как падкая на прикосновение пальцами и словами чувственность  пульсирующим гоном отозвалась в промежности на раскалывающий ошалевшее сознании голос .  Это как игра, когда на последний бросок ставил самого себя, а потом подыхал, отсчитывая мгновения, когда кости с шумом кувыркались о гулкий стол, и курево обжигало ладонь – тушить так, чтобы не орать от переполняющей досады, а ром терял вкус, шкура дыбом, расширяющиеся зрачки, словно продырявленный горящим колом – и весь мир в  импульсирующих точках броска.
Вычерчивал червлённым, хулиганским взглядом ложбинку между ключицами, невольно плотнее сжались ласковые губы на прикосновение, и на упрямом горле отчетливее натянулись жилы. Тонкие ноздри затрепетали от запаха кожи любовника, прижался к нему, теплея взглядом, словно расслышал его улыбку, стальную собственническую хватку с робкой нежностью мальчишеского воодушевления, заразительного и опасного. Беспечно вжался коленом ему между ног, протёрся с грациозной милостивостью, а в течных, паскудных глазах разболтанные от лихорадки диковатые чертята.  Потянулся к очерченной монолитной маской скуле, прикусил клыками, оставляя отпечаток на славном наморднике:
-Не побоюсь, мой сеньор, клянусь смертью Христовой, а не отступите ли вы, не решившись выбирать?
Между ними слишком близко, чтобы ломаться от собственной чувственной наглости, обруч объятья на талии, вздёрнутый мягким весельем взгляд, раздроченные соски, и вытягивающий за жилы азарт вперемешку с одичалым ощущением зависимости от непоколебимой воли его ночного наваждения. От слов его чуть вздрагивает, словно подставляется снять кожу, словно читает по цепкой радужке глаз, как бесстрастно может разодрать провидение, но лишь потянулся в объятье, наклонился к саднящей разводке ключиц, помечая несносную от дыхания косточку вкрадчивой лаской губ, согревая шкуру улыбчивым дыханием:
-Я хотел, чтобы вы выиграли и не отпустили, было бы жаль, не уступить искушению, что ж, велите, я с удовольствием вырву у вас победу… Или проиграю, никаких поблажек, сеньоре.…
Расточительная хрипотца в голосе, теплый язык гостеприимно коснулся пальцев, и прямой, раздразнивающий до ласки, взгляд в глаза; кончики пальцев бесцеремонно прошлись по жёсткой ковке хитросплетение намордника, очерчивая рельеф губ:
-И поцелуй бонусом за моё драгоценное согласие быть вам послушным, сеньор. Какая же прелесть эта форма.
В лицо бросилась краска, неожиданно как удар наотмашь, сковавшее предвкушение хлестнуло под дых, почти мучительно обозначая, как перехватило горло, отодрался взглядом, шутливо застеснялся весёлого желания, развернулся спиной, влипая лопатками в грудину и в мясистой жиже плащаниц замечая скользкой тельце чёрного кота. Мимо. Мимо треньк-треньк-треньк. Беззвучная пляска чьей-то истории в масляном изгибе тонкой пояснички стервеца, ищущего свою дозу, смешанную с человеческими испражнениями.
Нет ничего интересного, когда распарывают нежное брюхо, роются окровавленными пальцами в жирных кишках, но это зрелище столь же завораживающее, как и похоть, обнажаемое насильно тело, пожирающий древесину огонь. Арканы слуг и между ними хрупкая фигурка, что под пробуждение алого чрева вздымающихся плащаниц становится почти невидной; медленные, вязкие как сперма по губам мурашки сладострастно обмазывают холку, Габриель невольно прикрывает глаза, чувствуя, как транс расступающегося пережитого освобождает горячее тело. Сейчас он слышит лишь дыхание, чавкающее соитие  где-то неподалёку и капающий голос Мейстера, обозначающего цену за изумившее видение…
[AVA]http://se.uploads.ru/LHk3w.jpg[/AVA]

+2

73

[AVA]http://i.imgur.com/tPOV2kw.jpg[/AVA]Сражение за право обладать телом выбранного лота завершилось, и пораженный противник практически бежал с поля боя. Себастиан даже позволил себе усмехнуться под маской – вся его фигура, походка, жесты выдавало то, что, на деле-то, сеньор явно не привык проигрывать и сейчас был совершенно обескуражен. Возможно, позже он спишет промах на неверный свет, вино и женщин… Точнее, мужчин. Себастиану не довелось пока что узреть здесь ни единой особы женского пола. Тем лучше. Подобные зрелища явно не для женщин.
Он перевел взгляд на победителя, застывшего на месте, сжимающего рапиру, которая в его руке казалась почему-то почти игрушечной. Нельзя было понять, куда обращен его взгляд, но ответ напрашивался сам собой – на трофей. Конечно же, на трофей. «Такие, как он, только трофеями и берут, - подумал Себастиан, не стесняясь, разглядывая того, на кого сейчас были устремлены взоры если не всех присутствующих, то большинства. Тело сухое и крепкое. -  Как корабельные канаты… - невольным, невысказанным вслух восхищением»
Так или иначе, но победитель определен и вот под возгласы толпы уводит свой выигрыш вглубь, словно бы стараясь спрятать ото всех свое новообретенное сокровище. Все завертелось своим чередом – вереница слуг, пьянящий запах вина и ленивое чмоканье уже пресыщенных ласками. Толпа устала, толпа жаждет зрелищ, и если данное желание не будет удовлетворено, разнесет все на клочки. Хоть их лица были скрыты под масками, Себастиан, казалось, видел их, видел их всех – отвратительные, перекошенные гримасы порока, усмешка Дьявола, рассекающая лицо подобно удару плети.
А вот и продолжение.
Возвещено о новом круге, и вот уже кот, это дьявольское отродье, избранное его указующим перстом, спешит, бесшумной черной тенью скользя сквозь ряды, лишь звон колокольчика разрывает багровое марево похоти. Звон, болезненно чистый, слышится все ближе, ближе и вот – уже у самых ног, два глаза – два холодных изумруда, мерцают, пряча в своей глубине насмешку. Наклониться, провести рукой по гладкой шерсти, подняться – и вот, уже перед ним, как из-под земли вырастают стражи. Кладут руки на плечи, подталкивая в круг света – кажется, ненавязчиво, слегка поддерживая, но нет, Себастиан пытается вырваться и чувствует, что захват не так уж и прост. Чувствует на себе тяжесть чужого взгляда, подозрительный прищур, который, казалось, преследует его добрую половину вечера, и успокаивается. Смирение. В этой пародии на божественный культ тоже приветствуется смирение. Совершенно не в его планах, чтобы, заподозрив неладное, эти слуги уложили его мордой в пол. Он отчаянно надеется, что все это выглядело всего лишь временным недоумением и прихотью не привыкшего к повиновению аристократа.
Лицо… маска Мейстера. Особо остро ощущается призрак прикосновения стали, в том месте, где нож, спрятанный за голенищем сапога, касается к коже, но сапоги остались где-то там, в куче вещей. Как потом он будет возвращать свои вещи? Не важно. Хотя нет, важно. Сейчас важно все, что хоть как-то отвлечет мысли от той участи, которая ему уготована.
С него снимают плащ, и скользкая ткань стекает с тела, принося, вопреки всему, некоторую долю облегчения – Себастиан ненавидит прикосновение шелка. Он смущен, но почему-то не так, как было бы должно. И собственная нагота, и чужие масляные взгляды не вызывают стыд – но вызывают изрядную долю ярости. Стоит больших усилий расслабить скованное спазмом горло, чтобы произнести ровным голосом свою цену. Чеканя каждое слово, каждое из которых, казалось, раздается под самыми сводами. Хотя нет, скорее, это иллюзии.  Как и все здесь.
- Десять ударов кнутом, - и рот кривится, снова в усмешке, хоть подошла бы гримаса презрения, но к чему – за маской не разглядеть, выплевывая последнее слово, - сеньоры.
Божественное наказание, несомненно, настигнет каждого из них. Но почему бы не начать осознавать свое место пред глазами Бога уже сейчас? Смирять гордыню, одновременно проверяя – насколько далеко заведет похоть? Неужели ради минутной прихоти обладать кем-то местные обитатели, скрывающие под масками свое, несомненно, аристократическое происхождение – не все, но большинство – позволят исполосовать спину кнутом? Получить эти позорные отметины, и все из-за того, чтобы засунуть свой член в чей-то зад. «Если засунуть», - все же, до полного смирения было еще далеко.
Он не боится или, по крайней мере, заставил себя поверить в это. Есть очень удобное оправдание для того, что ты не в силах остановить или изменить – таков крест. И его надо нести до конца. Но кто сказал, что нельзя выбрать дорогу, по которой придется его протащить на собственном горбу? Себастиан старается не думать о том, что будет после – когда, все же, выищется смельчак, для которого не так важна его шкура, которому все равно, какое количество шрамов «украшает» его тело. Втайне он надеется, что никому. Или же, о греховные мысли, он истечет кровью на этой проклятой балке, и его душа, если она еще имеется, угодит прямо в котел к дъяволу.

+5

74

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]

Габриэль Васко, Себастиан
Снова кот бежал по залу, помахивая кончиком высоко задранного хвоста. Стражи выбрали, повели на возвышение новую жертву аукциона.
Ксавье обнял крепче свой приз - чужие ягодицы влипли в пах, чужая спина вклеилась в торс, загривок, склоненный и покорный оказался перед взором - влажные пряди волос и ямочка - любовник доверился, успокоился, сам не зная о том, что только сильней распалил, разжег неутоленные желания. Брать всё, что хочется. И всегда мало, мало, мало. Мало темным тварям, рвущим изнутри плоть и душу.
Ласкать бы, заняться с тобой любовью, уйти подальше в тень тихой кельи, распять на смятых простынях, брать, истово рвать податливую плоть, забыть обо всем, кроме измученного похотью члена, окунуться в твои запахи, раствориться в своих и чужих порывах, пить стон, собирать шепот с губ, собирать языком соки, сорвать наконец маску, увидеть лицо, изумиться, удивиться, смеяться узнавая или обретая что-то новое.
Может быть, навсегда войдешь в сердце и что я стану делать?  Потяну за собой в нескончаемую бездну, изломаю, выверну наизнанку хлюпающую, изуродованную плоть, пресыщусь и уничтожу.
Мало мне, мало, бес веселый, ласковый мой, доступный. Разомкну руки, отпущу тебя, погоди, скоро. Уже скоро, а сейчас...

Он сделал то, что давно хотел - снял маску и прильнул губами к впадине затылка, вдохнул и растворился в чужом, но на эти короткие мгновения, внезапно родном до одури запахе.
- Прости меня, я сумасшедший, - шептал, выцеловывая кромку волос на затылке, изгиб шеи и плеча. - Прости, что попался в мои руки.
И сжал сильнее, слушая удары чужого сердца, забивая их своими.
Поднял склоненную к плечу голову, устремил взгляд на того, кто стоял на возвышении.
Мальчик? Нет. Молодой мужчина. Совсем обычный, совсем неискушенный. По движениям видно, как отчаянно не желает прикосновений к своему телу, ладному, крепко скроенному, тяготится всем, что с ним и вокруг происходит. Гордыня? Чью гордыню усмирить? Этого лота, может быть? Чье тело порвать жестокой еблей или, наоборот, окутать искусительной нежностью, заставить выгибаться, стонать и умолять брать сильней. Заставить этот рот, выплюнувший презрительное “сеньоры” просить сделать своим рабом, заставить поклоняться, искать рук, искать жестокости, растворяться в ней, кончать, благословляя своего мучителя.
Скалится дьявол внутри, просыпается, расправляет лениво члены, поднимает голову и видит то, что ему причитается. Здесь. Сейчас. Взять немедленно. Сделать его игрушкой. Дьявол берет свою адскую десятину. Ксавье может только подчиниться своему демону, с веселым изумлением понимая, что ему этого хочется так же нестерпимо, как и всем древним искусителям.
Капитан улыбается, не отрывая взгляда от подиума, от скользящих по обнаженному телу нового лота бликов живого пламени, шепчет в аккуратную раковину уха, касаясь дыханием.
- Смотри на него. Слушай. Усмирить гордыню. Твою гордыню не усмиришь, да? Кнут… Клянусь всем несвятым, я достану душу этого презрительного мальчика и выебу все чистое и незапятнанное, что в нем есть. Борись со мной. Не дай мне это сделать. Не дай погубить.
Последний раз губы льнут к уху своего пленника и маска возвращается на место.
Капитан вскидывает руку.
- Есть желающие. Я хочу купить. Но прежде меня пойдет он.
Ксавье разомкнул руки и отстранил от себя за плечи своего ночного раба, вытолкнув на середину. На секунду кольнуло в сердце пустотой, словно оторвал по-живому мясу что-то очень ценное. Наверное, очередную часть души выдрал с корнем и выплюнул, харкая кровью.
- Хочу посмотреть, как мой раб усмиряет гордыню, прежде чем мне самому взяться за свою.
Нашелся бы кто-нибудь, кто вогнал бы эти слова обратно, забил в глотку и залил раскаленным свинцом. Да разве же среди слуг дьявола бывают такие?

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-25 17:05:03)

+5

75

«Иных зверей лучше держать в наморднике», так и запомнит, пожалуй, до чёрточки – поводка плащаницы, до послевкусия во рту после хуя; а настороженность выест кислотой томную повадку, нарушит рисунок татуировки, если дрогнет неосторожный язык, выписывающий руны по обжигающим жилам. Кто бы отказался от беспечности, шального искушения, ладони где-нибудь на ляжке, и вписавшихся в шею губ. Потёрся холкой, беззвучно рассмеялся, вот так было щекотно же! Завёл руку за спину, воткнул в спину любовника, придерживая жёстко, пока схлынула конвульсивная судорога, причинившая острый приступ наслаждения. Со зверем было легко до безобразной вседозволенности, хотелось наглотаться им до отрыжки, выжать до сухой блевотины, заставить, выпросить, чтобы надорвал до жирных кишок, и  выебать в рот языком, до беззаботной кровищи. Задышался. Хотелось сумасшедшего срыва, с трепетом смущённой нежности, и отозвавшиеся прикосновение губ потянул бережной затяжкой до сонной артерии, словно сквозь вспотевшую шкуру протянули раскалённые нити. Обожгли бы ниже, вдоль вздорных позвонков, доступной спине, к гибкой пояснице, иль это слишком? Мало. Слишком мало,  но чтобы понежиться в лапах – так, бережно, чтобы вышвырнуть на сцену под хлыст.
Удобнее всякой опоры спина к которой уютно привалился, натворить бы сотню бед и спихнуть ответственность на владельца этих хозяйничающих по голой коже рук, и глаза вспыхивают дьявольским весельем с чумовой гарью в зрачках; не отвечает, просто дёрнул плечом, не прощу, не в этот грёбаный раз, но не ослушаюсь, сегодня мы поговорим о дрессуре, и кажется, разговор будет …
Десять ударов кнутом! Сеньоры? Сеньоре, твою мать? Ты кара господня? Длань несчастная!
Это когда земля качнулась под ногами, удивляя тем, что ноги цепляющиеся за неё стали на мгновение ватными, а сердце взорвало дыхание в мясную подливку, потроша лёгкие ошалевшими боем. Габриель мотнул головой, выдыхая сквозь стиснутых зубы, на скулах прокатились желваки и пальцы с такой агрессией впились в бережное запястье, удерживающее его за пояс, что не осталось ли там порядочных синяков? Королевская расслабленность обернулась стальной ковкой упрямых мышц, под бархатными ресницами жестко обозначалась непримиримая воля, а губы дёрнулись в жесткой усмешке:
-Он погубил себя сам, мой сеньор, приговаривая к покаянию, будто он безумный бог и, быть может, только вы-одержимый бесом и спасёте его …ой, твою же мать, христианскую душу!
Блядское веселье вновь рассеяло ожесточение в карих глазах, и Васко, ласково пихнувшись загривком в нежные губы, томно прошептал:
-Мою гордыню не усмирить, ай, беда. Я разорву это чудесное виденье в поток кишок, он бесподобно нарушил мне обедню, спасите его сами… Господин!
Плюнул капризкой в тоне на это «раб», когда вылетел на глаза ошалевшей массы, крутанулся барственным Арлекином словно в танце,  чувствуя как нервные мурашки плеснули по лопаткам; этот внезапный зябкий провал за спиной, нелепая и одичалая шкура в ласковом масле блескучей испарины, и рассеянная шеренга масок, когда игривость затягивает податливость каркасом гордыни; обернулся лишь однажды, чтобы с непрошибаемой озорной ласковостью чуть поклониться своему Зверю:
-К услугам вашим.
Васко бы карманы, чтобы всунуть продрогшие пальцы, пока шёл к алтарю, не слушаю шепотка, не обращая внимания на цепенеющие движения; и ещё бы сапоги, чтобы попинывать остренькие ракушки – блеск! С удовольствием считал себя сумасшедшим, почти клялся мысленно, что больше никогда, и чёрт бы побрал гордыню, и с хуяли он раб, и где тот кнут, который раз и навсегда научит ему уму разуму; плёнка нервозного возбуждения всё ещё стесняла его чувственность, а обострённая восприимчивость душный воздух превращал в пытку.
Выдохнул и вскинул взгляд на импровизированную дыбу, а сердце забилось с таких оглушающим грохотом, что показалось будто в лёгких пульсирует вода. Резцы поскрипывающих балок, так чтобы вздёрнуть за руки и перехватить верёвками, вздёрнуть, вывернуть, заставить; в ошеломлённом взгляде невольное любопытство к креплениям – идеальные узлы? Сглотнул и протянул руки шагнувшим к нему стражникам:
-Знаете, сеньоре, тут как-то туго…
Ему не нужно было оборачиваться, чтобы видеть наливающиеся животным интересом взгляды, или дремлющую, кожаную змею кнута,  жар жаровен облизывало разгорячённое рваной лаской тело тысячью брызг бушующего пламени; хорошо был виден лот, и это поджарый живот – чудо для умелых губ, готовых вот-вот соскользнуть к напряжённому члену; а когда  руки растянули кусачими верёвками вверх, болезненно прикусил внутреннюю сторону щеки, глухо выматерившись. Терпко запахло собственным потом, промасленной древесиной, влажными шматами лохматой верёвки впивающимися в избалованные запястья. Лязгнул зубами с весёлой злостью прислушиваясь, как скрипнули балки распнувшей его рамы; мазнул взглядом по вылупленным глазницам возвышающейся храмины, гибко потянулся, заходили под бронзовой шкурой крепкие мышцы, а когда потянуло неуловимым холодком ожидания, судорожно выдохнул, отчаянно признаваясь себе в том, что влетит за дело, но лучше бы всё это было полным бредом, лучше бы бредом, потому что ладаном пахнет по-настоящему, кровь проступившая под вгрызающейся верёвкой тёплая, пот заструившийся по вискам – ледяной, а упрямая гордость – нерушимая, как грёбаный алмаз.
[AVA]http://se.uploads.ru/LHk3w.jpg[/AVA]

+3

76

[AVA]http://savepic.su/5116535.jpg[/AVA]
Габриэль Васко
Себастиан

В каждом собрании, будь то светский аристократический салон, масонская ложа или тайное сборище изуверов есть свои особенные гости, которых прислуга, хозяева и устроители холят, берегут и прощают шалости, а если есть особые указания, то такие гости в любом обществе имеют все. Эту “фигуру” вышколенные слуги, стражи и устроители узнают за долю секунды в любом обличье. У гостя непременно будет иметься неисчерпаемый лимит на все виды удовольствий. Для него откроются все двери, а дорожка в ад станет настолько укатанной и приятной, что позавидовал бы и король, ступающий по изысканным коврам своего алькова.
Такой гость имелся и в руинах.
Человек непосвященный удивится, возможно, возмутится неоднократно и задастся вопросом почему эта грузная туша с мясистыми плечами, обтянутыми алым шелком плаща имеет самых лучших и красивых мальчиков, почему разящий невыносимым запахом пота жирный боров ведет себя по-хозяйски со всеми, до кого может дотянуться. Ответ прост. Два магических слова, тихо произнесенных любопытствующему на ухо сделают чудеса и сольют в канаву и гнев и возмущение, оставив только трепет и почитание - королевский интендант. Разница лишь в том, что в руинах не называли ничьих имен, но присутствующие очень хорошо понимали намеки.
Он уже успел выпить лишнего, протрезветь и снова выпить. Он попробовал трех мальчиков и двоих уже унесли бездыханными. Он рычал и пофыркивал двигая членом в тугой заднице раба и хриплой лаской обещал пустить кровь “птенчику” если он перестанет сжимать свою тугую славную попку.
За ним присматривали. Многоопытные стражи не зря получали отличные деньги за подобные обязанности. До поры до времени такие гости не бросаются в глаза, но всегда наступает час их бенефиса - событие, привлекшее неожиданное внимание особенного гостя.
Порка!  Глаза интенданта загорелись и он напрочь забыл о мальчишке на коленях, оттолкнул от себя и, расталкивая гостей устремился к раме с растянутым на ней Габриэлем. Налитый кровью, багровый член мотался из стороны в сторону, мощные ляжки дрожали холодцом, покрытые черной шерстью спина и плечи забугрились скрытыми под салом мышцами.
Он обожал порку. В его владениях были специально обученные люди, забивавшие провинившихся крестьян насмерть самыми изысканными способами.
- Порка! Вот это я понимаю. Усмири гордыню, червь земной!
Рев потряс стены старых развалин, эхо вильнуло в многочисленные переходы.
В алой массе плащей возникли черные пятна стражи. Они уже были готовы и ждали продолжения.
- Я буду пороть. А ну, дай сюда! - боров покачивался, широко расставив бычьи ноги. - Да не этот! Вот этот! Дай, говорю.
Страж отдал, приготовленный для экзекуции, кнут. Интендант удовлетворенно рассмотрел рукоять, помял кожу, обернулся к лоту.
- Смотри, как нужно выбивать гордыню, мальчишка.
Он не владел искусством наносить удары, но кто ж решится сказать такое в лицо облеченному властью?
Он почитал себя великим мастером.
Черные плащи переместились ближе, став полукругом и готовые действовать, но не мешая до поры до времени.
Глава стражи скользящим шагом и движением руки так незаметно отвел разохотившегося интенданта подальше от рамы с Габриэлем. Что тот, опьяненный до калейдоскопа пятен в налитых кровью очах, не заметил этого.
Размахнувшись, неловко покачнулся и послал первый удар.  Конец кнута туго обмотался о перекладину, не зацепив обнаженного тела.
Боров взревел, раздосадованный неудачей и задергал непослушный кнут.
-Ааааааааах, ты ж, стерва! - Колыхнулось мощное брюхо, второй удар снова не достиг цели, скользнув тонкой змеей по плечу крайнего стража.
Остервеневший интендант вновь замахнулся, взревев пуще прежнего, шагнул вперед и обрушил третий удар попавший точно в цель и…
Замершим в молчании зрителем показалось, что литая бронзовая спина развалилась на две части. Багровая полоса, от плеча до поясницы, наискось раскроила упругую атласную кожу, сорвала мясо, добравшись до кости. Только сведенные лопатки Габриэля уберегли хребет от трагических последствий.
Палач взревел, по-бычьи склонив голову.
- Вот так надо. Так его гордыню! Что, парень? Доволен?
Он ликовал, обращаясь к лоту.
-А ну еще! - и новый взмах послал кнут на раскроенную страшным ударом плоть.

Отредактировано Баута (2015-02-26 17:49:33)

+2

77

[AVA]http://savepic.su/5214599.jpg[/AVA]
Габриэль Васко
Себастиан

Именно в этот момент началось волшебство тонко продуманной организации.
Кнут словно сам собой исчез из пальцев неистового палача, решительно отнятый рукой в черной перчатке, другие стражи перехватили плечи и локти, черные плащи скрыли фигуру интенданта и увлекли его в сторону, стайка слуг окружила опасного и почетного гостя, прекрасный юноша, облаченный лишь в цветочную гирлянду и венок припал к жирному рту, второй протянул бокал вина, третий массировал плечи, четвертый ворковал на ухо соблазнительные речи и пленил ладонью опавший член.
Интендант нырнул в свой заслуженный рай и забыл о порке.
В гробовом молчании, давно наступившем в зале глава стражи подошел к перекладине и осмотрел рану, стянул перчатку и приложил пальцы к шее Габриэля, всмотрелся в черные, расширившиеся от боли, скрывшие радужку зрачки, прислушался к дыханию и подал знак Мейстеру, что истязание закончено.
Стражи отвязали руки, бережно подхватили и помогли покинуть место экзекуции.
В арке проема их уже ждали слуги с теплой водой, обезболивающими отварами трав и мазями, готовые препроводить в келью и помочь утишить боль и перевязать рану.
Взоры собравшихся устремились на одинокую фигуру лота, освещенную факельным светом. В многочисленных взглядах читался лишь один вопрос: “Продолжишь?”

0

78

Когда стража отступила, подчёркивая свою безучастную фригидность к происходящему, Васко запрокинул голову, чтобы взглянуть на купол; и смешно же, что попался под кнут именно в храме, что это, как не кара Господа? Можно было считать щербатые гримасы каменной кладки; слушать, как дышит ладан оплывающих свечей, как гудят натянутые верёвки, как ноют камешки-сосков, а по искушённым жилам парно рвётся горячечная кровь. Ему страшно и снова ошарашенно удивлённо, словно не с ним происходит, а потом от ожидания удара заходится рваным дыханием грудина, распахнутое тело самому кажется безбожно уязвимым, и хуже всего ждать, когда стоишь спиной и вздрагиваешь от каждого шороха, кашля, стона. Вопля?
Засосало под ложечкой от навернувшегося отвратительного предвкушения, когда даже дёрнуться некуда, и отвратительное сладострастие стягивает по промежности, толкаясь пульсацией в члене, вынуждая зажиматься, потому что ублюдок рычит за спиной, донимая добротную холку своими мозолистыми взглядами; воняет паршиво – каким-то бараньим потом, и вспухшими от усердия яйцами, и сейчас бы по-королевски «фу, фу, уберите урода!», но перекладина, онемевшие руки, волна влажных прядей с упорной красивостью лезущих в глаза и приходиться тряхнуть головой – отлепись!
Азарт препарирует мандражом и Габриель почти не чувствует собственное тело, ему до свистящего, хриплого дыхания его экзекутора кажется, что это гребаный розыгрыш, и когда воздух рвёт хлёсткая петля витой, дублённой кожи он вздрагивает до глухого:
-Ой же…
И сердце заходится таким боем, что кажется вот-вот лопнет рёберная сетка, царапая нежненькое нутрецо осколками. Ахнули в толпе? Взвизгнул ли мальчишка – шлюшка? Капля тишины, когда слышно, что кто-то из гостей уронил кубок вина и серебряный звон вознёсся под самую кровлю, добиваясь торжественного эха. Самое веселое сейчас расслабить мышцы, но плечи как каменные, упругое напряжение стиснутых ягодиц, только чуть дрогнул подбородок, когда зажимал челюсть, чтобы не огрызнуться на толстяка. Да, пошёл ты, боров, да пошёл, свинья грёбаная…
Второй удар и снова бешено ёкнуло сердце и Васко утирает взмокшую от пота скулу о горячее плечо и огрызается на зверски – тугой кнут, свистнувший почти у лица, щеки вспыхнули:
-Да, попади ты уже, стервь ёбаная…
Попал же. Это когда боль разрывает в жирную мясную кашу ласковую спину, заставляя взвыть; протестующий ритм сопротивляющейся холки, медленная жижа глубокой крови в пузырьках пенного желе из содранной шкуры и тёпленькие струйки кровавой юшки, пачкающие поджатую жопу. Васко вообще выносливый, живучий, блатной у фортуны и наглый, а тот протянуло до раненного ора, и вмиг ослабли жилы в запястьях, забило нервическим ознобом, когда трудно сглатывал слюну, выслушивая про лечению гордости. Гордости! Разве лечат течку у сук? Так ёб же…
Снова дёрнуло от удара и когда кнут вкусно влип в порванную спину, хрипло вскрикнул; стыдная горечь от того, что оказалось так больно, что шелохнуться не мог, и как-то веселье прилипло к пересохшей глотке, и только этот оглушительный галоп капель крови – кап, кап, кап…
Краткий миг, когда словно растворялся от болевого шока, пробормотал что-то упрямое, когда освободили от верёвок и помогли отлепиться от своего места, кровавые монетки под ногами вызвали хмельной интерес в расторможенных, чёрных от боли зрачках, и теперь алтарь, это алтарь и вот лот или мерещится?  Было не блаженно. Было бездумно. Эйфория королевской дрожи и страдальческая гримаска, когда к вывернутому изнанкой мясо прикладывали прохладную мазь, а дальше всё сам, хотя если бы не слуги рухнул бы прямо на каменные плиты и поднял бы скандал, возьмись увести.
На последок лишь прихватил взгляд Зверя и  искусанные губы дрогнули, прижался ртом к кровоточащему запястью, слизывая железные капли, и безобразно тяжело вышел, искренне цепляясь за мускулистых стражей…
[AVA]http://se.uploads.ru/LHk3w.jpg[/AVA]

+4

79

[AVA]http://i.imgur.com/tPOV2kw.jpg[/AVA]
Случайно брошенный камень разит за собой весь обвал. Иногда делаешь что-то, а все последствия понимаешь только потом. И, самое мерзкое, осознаешь, что с этих самых пор твоя жизнь, пусть медленно, но уверенно, просто обречена катиться под откос.
Любой нормальный человек… ну как нормальный, тот, который, наконец, вник в то, что он натворил своей сиюминутной прихотью, захотел бы остаться незамеченным, провалиться на месте, скрываясь от взгляда того, в чью честь действовал, попадая прямиком к тому, кто мог бы оценить зрелище по достоинству.
Ведь именно Он, ворвавшись в дом, когда-то принадлежащий другому, правил здесь бал, взывая к таким желаниям, о которых бы никогда и не подозревал, оставаясь в благочестивом неведении. Но как такое может происходить в божьей обители, путь и бывшей, чьи земли должны оставаться святы, осененные когда-то его присутствием? Эта крамольная мысль терзала, еще давно, и до того, как Себастиан решил посвятить свою жизнь служению, и во время, и особо остро вгрызалась в сознание сейчас – это всего лишь два лица одной и той же силы. Бог, изредка надевающий маску Дьявола, чтобы развлечься и отдохнуть от  своих божественных дел.
Гибкое, сильное бронзовое тело в паутине веревок. Все взгляды – только на него, все желание – только на него, истинная жертва порока и похоти. И видно сразу – сколько ни истязай, пресловутую «гордыню» усмирить удастся с тем же успехом, как если бы пытаться передвинуть гору. Неискушенные от этого зрелища получат вдвое меньше удовольствия. Искушенные – вдвое больше.
Когда один из гостей, больше похожий на жирного борова или на достигшего высокого ранга служителя церкви (какая ирония), берет в руки кнут, все его колышущееся студнем тело (и как только плаща хватало) дрожит от предвкушения – такие, как он, очень любят ощущать власть над теми, кто сильнее. Не физически, но духовно. Себастиан замер статуей, даже не слыша тех слов, что обращены к нему, не замечая тех взглядов, что он крадет у прикованного к раме человека, лишь тонкие ноздри раздуваются, втягивая металлический запах горячей крови – после нескольких неудачных попыток, эта «длань господня», несущая кару, наконец, попала точно в цель.
Хочется отвести взгляд от развороченной в кровь спины – с одного удара, считай, удачлив, жирный паршивец – но почему-то не выходит. Взгляды, наконец, отвлекаются от бронзового бога, обращаясь к нему – и ждут. Чего? Удовлетворения? Его нет, это оказалось слишком грязно. «Нет, они все подписали себе приговор, поддавшись греху, словно крысы, страшась даже открыть свое лицо. И ты следующий. Ты ничем не лучше их – или выступи в открытую, или прими положенное тебе наказание тоже». Раскаяния? Возможно. Есть два пути служить Господу, чтобы жизнь не казалась невыносимой, а налагаемый крест слишком тяжелым – или глубокое сострадание каждой живой твари, или глубокое безразличие, ибо на все воля Его. Себастиан уверенно ступил на второй.
Но все равно внутри то, что зовется сердцем, металось, бешено билось о клетку ребер, и обливалось кровью ничуть не хуже разваленной до мяса спины, и собственная спина тоже горела огнем. Губы шепчут короткую молитву, но ее не слышит никто – и вряд ли слышит тот, кому она адресована. Может, это всего лишь сон? Знаете ли, свалился от усталости, забыв осенить себя крестным знамением и вечерней молитвой, открывая путь для различного рода бесов. Жаль, не бывает столь реальных снов.
Все, все, омойте раны, остудите боль и унесите – подальше.  А нет, уходит сам. Жалость, вздохнув, растворяется вдали, вслед за уходящим. Некоторых невозможно жалеть, да и стоит ли?
- Теперь… следующий? – скорее, вопрос, чем жадное утверждение. Взгляд упирается в черноту маски, и маска ухмыляется. Всего лишь игра света и тени, а уже все тело и сознание загорается желанием, чтобы этому досталось сполна. Себастиан закрывает глаза, тянется утереть покрывшийся испариной лоб, но натыкается, в который раз, на безразличную прохладу маски. Всего лишь маска. Безликая, одна из многих. Заменяя личность, может требовать чего угодно, позволять себе что угодно, принимать на себя что угодно. Снял ее – и вот, это снова ты, чистенький и незамаранный. Мученики в библейских текстах стоически переносили искушения Дьявола, но что из этих россказней – не вымысел? Кто действительно сталкивался с ним, а чья история обросла поучительными подробностями уже потом, по велению церкви, призванной держать в узде?
Кого и стоит иссечь плетьми, так это его.

+5

80

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]
Габриэль Васко
Себастиан

Он поздно понял, что совершил ошибку. По всем признакам понятно, что эту тушу никто не остановит. Оставалось только смотреть, не отрывая глаз от распятого.
Ксавье ступил ближе, но был удержан вежливой, но решительной рукой стража.
Свист кнута и сухой щелчок о дерево рамы. Промах.
Рев, потрясший стены нефа, исторгнутый из недр чрева.  Хлынувший наружу гнев, затопивший волной смрадного яда всех стоявших неподалеку и в безмолвии наблюдавших за происходящим.
Второй замах неумело откинутой правой руки, обнажившей густую поросль потной подмышки.
Снова промах.
Кончик кнута чиркнул стоявшего слишком близко стража, но зацепил только край черных одежд. Страж даже не шелохнулся, выдрессированный подобными стычками и происшествиями.
От злобной ярости у безнаказанного палача тряслись ляжки.
У капитана еще теплилась надежда, что промахнется снова и стражи его уведут, что выйдет кто-то обученный, знающий дело и не спятивший от вина и похоти, опьяненный своей безнаказанностью и властью.
Надежду убил чавкающий звук кнутовища, разодравшего спину.
Он видел как выгнулось дугой тело его недавнего любовника, как взбугрились мышцы вывернутых напряжением плеч и рук, натянулись жилы на шее и раскрылся рот, хватая воздух для запертых болью легких. Он видел, как исказился красивый рот, совсем недавно так чувственно изогнутый луком похотливой и ласковой усмешки. Он видел, как блеснул влажный оскал белых зубов, прикусивших губу и лоб перерезала вертикальная складка боли. Он хотел бы снять с него маску и увидеть лицо, искаженное страданием. Мелькнула шальная мысль найти потом, удержать, сказать что-нибудь, но…
"Зачем?"
Измученное тело отвязали и помогли покинуть зал. Он нашел силы обернуться и найти его взглядом и Ксавье словно окатило волной лютой ненависти, хлынувшей из темно-вишневых глаз.
В тишине прозвучал призыв подняться следующему.
Гнев ушел. Исчезли все остальные чувства. Ксавье молча прошел к месту испытания. Пока стражи снимали с него плащ и готовили ремни для запястий, он смотрел на того, кто отдал этот приказ.
Не устрашился и не отступил. В этом парне был стрежень. И чем тверже этот стержень, тем сильней хотелось дотянуться до него и сломать.
Его развернули спиной к подиуму, растянули руки в стороны и вверх, умело стянули запястья и закрепили ремни на перекладинах.
Глянув на одно и второе крепление Ламбер подергал руками, повел плечами и расставил ноги, твердо уперевшись в досчатый настил.
Нагая ступня коснулась чего-то скользкого и липкого.
Ксавье опустил взгляд и увидел жирные капли крови своего предшественника.
И он обернулся, послав последний перед экзекуцией взгляд лоту.
Не знал зачем.  Может быть , чтобы просто запомнить.
- Гордыня грех, ты прав, - негромкий голос явственно прозвучал в тишине.
Слова сами сорвались с губ. И он снова отвернулся, окончательно готовый к испытанию. Как там его учили масаи… отпусти сознание? Слейся духом с высшим миром? Да. Сейчас сольется. Он даже не почувствовал, что снова улыбается под маской. Еще один шаг навстречу аду. Сколько он их уже сделал? Сколько еще сделает...

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-27 18:35:18)

+6

81

[AVA]http://savepic.su/5214599.jpg[/AVA]
Ксавье Ламбер
В середину круга вышел глава стражи. Кто, как не он должен был закончить этот спектакль. Теперь за дело взялся настоящий мастер. Руки в перчатках бережно огладили рукоятки покоящихся свернутыми змеями орудий пытки, скользнули пальцами, огладили, одобрительно пробежались по одной, небрежно отбросили окровавленный кнут прежнего палача, выбрали ладный, средних размеров, совсем нестрашный на вид. Удобная рукоять оплетена кожей, сам крепенький, на вид безобидный, но с хитрецой. Кожа незаметно переплеталась с конским волосом, создавая дополнительный вес. Это для умельцев, для тайных игрищ, сделан на заказ и не предназначен для безруких идиотов.  При желании смертоносный или ласковый. Может погладить. Может разорвать шкуру до мяса. Может перебить хребет. Только этот фокус не каждому удастся. Вот и хорошо. Вот и славно.
Плетеная змейка развила кольца, повисла, мирно покачиваясь.
Плечи у стражника широкие сильные, запястья сухие, а пальцы загрубевшие, ломаные, но до сих пор чуткие. Когда-то они, торопливо танцуя, бегали по клавишам, рождали чудесную музыку, потом их изувечили двумя страшными ударами. Не случись того, из хрупкого юноши мог бы выйти великий музыкант, может быть, но обстоятельства. Ах, эти обстоятельства! Завели, запутали, испугали неискушенную головушку и вместо композитора случился профессиональный палач к тридцати пяти годам битый жизнью, наученный своим и чужим опытом, заматеревший, утративший всякие чувства кроме одного - служить тем, кто дает силу и власть. Его сила была в таланте. Его власть была в превосходстве над чужой плотью и управлении болью.
Он мог сыграть на любой спине дивную мелодию из хлестких ударов и стонов. Он мог с пяти ударов выбить самую потаенную правду, он мог заставить страдать сутками, он мог доставить болезненное, мучительное удовольствие, стоило хозяину приказать сделать это.
Он продолжал слышать музыку даже если стоны задавливались упрямой глоткой. Он знал, как звучит каждый удар.  Кнут стал струной, а спины клавишами.
И сейчас он сыграет для публики новую мелодию.
Глаза в прорезях маски сузились, оценивая “материал” - спина сухая, мускулистая, тело жилистое. Прищур сделался одобрительным. Рвать кнутом нежный персик девичьей кожи скучно, гораздо качественней вот такая шкура матерого, видавшего виды, пожившего на свете мужчины.
Музыка зазвучала.
Звук первой для этой спины клавиши должна быть особенной. Короткий замах, тихий свист и сочный выхлест превратились в аккуратную алую полосу положенную наискосок под лопатками.
Второй - чуть тише, чувственной, поцелуем погладивший плечи и холку, игривый и успокаивающий. Что ты? Что? Небольно, небольно… небооольно…
Отвлек, окутал шепотом, смутил надеждой сознание и неожиданно рявкнул густым басом третьего удара, впился до мяса, сдирая плоть, вырвал горловой хрип, сыграв свою, ноту, засвистел пятым, маршевым торжеством, победительным и сокрушающим волю, украсил спину багровой кровавой отметиной, отхлеснулся и упал мягким треньканьем розовой полосы аккурат меж двух рваных ран.
Да, он мог бы стать художником и писать картины. Потеки крови, сочные открытые с густым масляным блеском раны - чудесный узор, услада искушенных глаз, знающих толк в искусстве боли. Еще один штрих. Еще одна нота.
Сейчас… Сейчас… выгнется спина, безмолвно зазвучат струны натянувшихся сухожилий и мышц.
Очередной удар, главная нота прозвучала громогласно и торжественно, сокрушая волю и погружая разум в сумеречное море страдания.

+5

82

чуть ранее...

Сознание бунтовало и не желало возвращаться в тот мир, что принято считать реальным. Впрочем, если посмотреть на то, что происходило в реалиях, кто-то мог и в этом усомнится. Это было наваждение, бред, пьяный дурман, отчего-то отдающий непоколебимой правильностью бытия. И признать такое рациональному Агирре было не просто.
Признать, доказать – но нет – просто принять.
Принять как данность. Вот оно было и теперь будет всегда, даже когда сойдет дурманное похмелье, стрельнет в голову искупительной болью, но все равно будет. Данность, о которой он словно позабыл, а она, гляди-ка, не только помнит, но и напоминает о себе.
«Останься» - он и сам не знал, к кому сейчас обращены его мысли. Опасное для него чувство, идущее вразрез с ним самим.
Маска, сдвинутая на поллица, не давала видеть, только чувствовать, остро, каждое прикосновение, каждый звук, дыхание того, кто еще был рядом.
Рядом лишь еще на короткое прикосновение и пустота.
Короткие вдохи и Сантьяго вернул на лицо маску, чтобы лишь краем глаза увидеть того, кто, скользя сквозь толпу, двинулся попытать удачу за лот. Нет, он не тот, кого искал Агирре, не заговорщик. Вряд ли в этом зале сегодня кто-то собирался плести заговоры, свергать корону, разве что развенчивать чью-то строптивость или невинность, но…
Моральная сторона – не его дело. Ведь так ему сказали. Да, и плывущим взглядом оглядев неф, он не видел никого, кто бы сопротивлялся, был здесь против своей воли, или недоволен. Из-под масок срывались лишь стоны наслаждений, и сладостный лепет, что перемежался со страстными ругательствами.
Он наблюдал, прислонившись к колонне, как проходит состязание, видел, как взмахи кнутов рассекают воздух и как терпит поражение бело-золотая маска. Странное чувство удовлетворения пробралось к нему тонкой змейкой, обвило и ужалило прямо в сердце.
Тряхнул головой, он глубоко вздохнул. Маска не давала нормально вздохнуть, и лицо уже зудело от пота и духоты.
Краем глаза Сантьяго заметил, как на него смотрит тот самый голубоглазый мальчик, который проводил его в келью. Такой невинный и соблазняющий взгляд. Даже интересно природа его наградила этой двойственностью, или жизнь? Хотя, не имело значения.
Он подманил мальчонку пальцем, и шепнул на самое ухо:
- Может быть проводишь меня обратно в келью и останешься со мной, хотел бы посмотреть, как на тебе будет смотреться моя маска, - действительно хотел избавиться от этой маски, а юноша и так видел его лицо, так что, он мог бы избавиться от маски, наконец умыть лицо и заручится неплохим прикрытием в лице этого голубоглазого агнца.
Мальчик облизнул губы и закивал, показывая сеньору куда идти. Агирре бросил очередной взгляд на толпу и центральное действо, в тот момент, когда была озвучена цена второго лота. Лицо мужчины под маской исказилось гримасой, а шрамы на спине засаднило, будто в непогоду. 
Да, ему здесь делать нечего, и, если Альтамира желает искать среди обнаженных тел заговорщиков – его дело, для себя мадридец не видел среди присутствующих тел, кто бы желал иного, кроме удовольствия. Пусть даже все они от всей души плетут заговоры за дверьми и замками, то сегодня у них явно выходной.

В ту ночь, юноша с голубыми глазами познал предел в своих талантах употребления вина и уснул как ангел, прикрытый алым плащом. А Агирре, выждав время, покинул обитель, оставляя в памяти странные воспоминания, которые не оставят его даже после того, как выветрится зелье из его крови.

квест покинул

+5

83

[AVA]http://i.imgur.com/tPOV2kw.jpg[/AVA]

Ксавье Ламбер

Следующий, следующий, следующий… Вот он, стоит в жарком чадящем свете свечей и факелов, сухой, высокий, сильный, и выглядит так, будто, скорее, кнут лопнет, чем его собственная шкура. Но нет.
Новый палач работает со знанием дела. Нет, это не просто работа – он творит, вдохновенно, забывая обо всем, полностью погружаясь, вырисовывая узоры с тщанием иконописца. Размахнуться, вырвав у присутствующих полный волнения вздох, и опустить кнут, едва касаясь кожи, почти ласкающим движением – так искусный палач может отсечь девице косу, а саму шею не тронуть.
Зрелище завораживает, выбивает весь воздух из легких, заставляя безмолвно раскрывать рот, словно рыба, выброшенная на берег, силясь – сказать что-нибудь? Но не было слов.
Взмах, свист хлыста, разрывающий воздух, удар – и на разошедшейся коже расцветает багровый цветок. Толпа, минуту назад наблюдавшая за действиями с легким отвращением и непринятием, подтягивается ближе, дурея от запаха крови. Люди – те же звери, хуже зверей, не стоит слишком верить в божественное происхождение. Да и то – на что способен прах, в который пусть и вдохнули жизнь, повинуясь порыву творения? По образу и подобию своему. Подобию того, который способен смыть с лица земли весь народ, им сотворенный, и совсем не способен прощать. «Бог простит» - как часто срывались эти слова с его губ, даря успокоение? И как часто бог действительно прощал?
«Если ты существуешь, - раздавались в душе слова, которые неплохо было бы затолкать сапогом подальше в сознание и никогда, никогда об этом не думать. – Если ты вообще существуешь. Отчего тогда же не подашь знак? Не явишься в бывший дом твой, не обрушишь свой гнев на недостойных слуг твоих, отрекшихся от тебя? Или, наоборот, словом, делом не наставишь, не вернешь на путь истинный, путь праведный, светом наполненный? Как давно ты забыл о нас, став просто наблюдателем?»
Высокий, сильный, стойкий – и вскрики с его губ срываются через силу, вырываются с трудом, этого человека не заставишь просто так кричать от боли, но…
«Мы рабы твои. А раба и подыхать бросить не грех»
Этот человек в черной маске тоже был рабом. Но, по крайней мере, рабом исключительно своих собственных пороков.
Удар – отвратительно-идеальный, словно размашистая подпись художника на изрисованном холсте, итог – но их все еще не десять. И полагается продолжить, и жаль портить созданную картину. Всегда есть тот момент, когда стоит остановиться.
А он, кажется, не дышит…
«Хватит, - думает Себастиан, видя вновь занесенную, повинующуюся выдвинутым им самим условиям, руку. – Довольно!»
Он срывается со своего проклятого места, больше похожего на жертвенный алтарь, туда, к раме, успевая остановить палача, и все-таки вырывается угрожающе-рычащее:
- Хватит!
Он не узнает свой голос. Когда он успел превратиться в одного из этих зверей?
В толпе вновь мелькают черные плащи стражей. Себастиан озирается по сторонам – и что же? Он, вроде, имеет право остановить «зрелище», если уже сделал свой выбор или удовлетворен, утомлен – еще какая-нибудь чертовщина – результатом? Или нет?
- Хватит, - повторяет он уже спокойнее. – Торги окончены, - дыхание тяжелое, будто это он размахивал сейчас кнутом, вырисовывая дикие, неведомые нормальной природе, узоры. – Я выбираю его, - кивок в сторону распятого окровавленного тела.
Взгляд в сторону Мейстера.
- Должно быть так?
И зачем ему нужен этот человек – неизвестно. Их оставят одних. Отпустить ему грехи перед смертью от побоев? Помимо воли прорывается смешок. Нет… Такие так просто не умирают. Промыть раны? С этим справится прислуга. Объяснить? А что, он, собственно, может объяснить?
Подождав, пока палач опустит свою карающую (ласкающую на свой, особый, лад?) руку, он вернулся на свое место, в круг света. Его должны видеть все, оценить со всех сторон. Но еще ни разу до этого он не видел так ясно сам себя. И от этого зрелища хотелось выть.

+5

84

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]
Стража
Себастиан

Что происходит за спиной? Шаги, шелест плаща, шорохи, приглушенные голоса стражи и ведущего. Заныла шея от желания обернуться, в сотый раз напряглась и расслабилась спина. Нахлынули и вдруг пропали запахи, растеклись красные плащи, слились в единый океан и снова стали четкими фигурами зрителей, расслабившихся и наблюдающих с интересом. Так он почувствовал первый удар. Остро, жарко и мгновенно холодно. Из огня в талый снег и спешно выталкивая клубок дыхания из-под грудины.
Второй удар почти ошеломил лаской и бережностью. Захотелось увидеть лицо палача. Уж не заигрывает ли? Яростной волной вспыхнуло бешенство, напряглись мышцы, тихое рычание, слышное одному ему, вырвалось из глотки - так просто и легко сделать его инструментом в чужих руках еще никому не удавалось и не удаст…
Внезапно обрушилась боль, осколками зазвенела в ушах, подкатила тошнота, заходил кадык по горлу, забивая крик обратно в легкие.
Удалось…
Сколь многочисленны и разнообразны способы сделать сильного человека послушной игрушкой в умелых руках. Ламбера потрясло это открытие.
Из простой прихоти мастерская рука не просто выполняла задание, а контролировала чужой разум и боль по своему собственному желанию.
И снова обжигающий холод. Чертов палач не просто дал почувствовать свой талант, он со своей волей слил разум Ксавье, сделал глиной и собственностью на эти несколько минут.
Дугой выгнулся торс, лопатки съехались вместе и глотку натянуло хрипом. От двух последних ударов с сознанием приключился какой-то невероятный кульбит, показалось что пол где-то сбоку, а потолок пляшет полустертыми фресками  прямо перед самыми глазами, гости внезапно скрылись за стеной темно-багрового ватного тумана, застившего глаза и заложившего уши тяжким шумом.
Он содрал запястья в кровь и едва не вывернул плечи, впившиеся в ладони пальцы онемели и не потерял сознание лишь потому что с неведомой жадностью ждал следующий удар, пытаясь угадать, каким он будет.
А не было удара. И зал кружился, руки вдруг стали невыносимо тяжелыми и упали вдоль тела. Это его отвязали. Кто-то кричал рядом. По телу тек отвратительный, липкий холодный пот сумеречного полусознания, почти обморочного и нереального.
Не чувствуя и не глядя, оперся рукой на крепкое плечо стража, выдохнул нестерпимую боль и морок исчез, туман рассеялся, Ксавье снова мог слышать звуки, чувствовать плотный запах кожаного наплечника стража и мог бы дотянуться до маски на лице подбежавшего к нему лота. Он окончательно понял что происходит только когда в ушах перестало звенеть чужое “Хватит!” и послышалось “Я выбираю его!”
Всё. Торги окончены.
Капитан, из последних сил сохраняя сознание, обернулся к тому, кто помогал держаться на ногах более или менее достойно. Проговорил стражу задыхаясь, силой выталкивая из горла звуки и с трудом облекая их в разборчивые слова.
- Я не хочу это говорить... поверь... эти слова мне поперек глотки, но сказать должен... Ты гребаный мастер, чистое зло... Если ад есть... пусть поскорей заберет тебя.
Затем заметно подрагивающей рукой провел по горевшему от боли боку. Сюда удар пришелся внахлест. Пальцы заскользили по липкой густой крови. Сейчас он почти не ощущал боли, он сам целиком от макушки и до кончиков пальцев был БОЛЬЮ.
Страж в ответ на тихие хриплые слова никак не отреагировал. Может быть, усмехнулся там под своей маской. Может быть, слышал подобное не раз. Может быть, пропустил все мимо ушей, кто знает, но плечо не убрал и руку не отпустил, помог дойти до подиума.
Ксавье протянул окровавленную руку лоту.
- Идем.
Белая с золотом маска оказалась совсем близко.
- Не снимай маску.
Сомкнул испачканные кровью пальцы на голом плече, опираясь на него, и покинул зал.
В переходах завертелись слуги и знакомый ему юноша. Как его? Снова имя забыл. Сознание не раз и не два сделало кувырок, пока они добрались до кельи.

Келья >>

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-28 22:50:53)

+3

85

Чёрная лента хребта кажется слишком хрупкой, когда стражник обеими руками извлекает из раззолочённой клетке кота и, присев на корточки, отпускает зверя в своё плотоядное путешествие.
Колокольчик тихим звяканьем оглашает неф невероятно звонким эхом, и сцеживает из разряженного воздуха гулкое напряжение после последних торгов; выточенный из непроницаемого омута тьмы, кот на этот раз не идёт в толпу, а присаживается на одну из ступеней, ведущей к алтарю и принимается умываться, и слуги с аккуратными движениями тщательно вымывают от крови пол онемевшей сцены, опускаясь на колени трут и трут щётками алые подтёки.
Мейстер скрестив руки на груди, молча рассматривает отяжелевших от случки прихожан, никто не смог бы догадаться, что в эту минуту на губах распорядителя проступила кровавым надрезом одержимая улыбка, а кадык сочно дёрнулся, когда перед глазами восстала сцена торгов, и это надломленное «Хватит!» от которого сладостно запела искушённая демонами душа. Тёплый душок кровавой юшки в мареве воздуха, и ткань плаща становится плотной, словно стенки гроба, сжимающие развороченные соблазны, обнажённые пережитым зрелищем сладострастых мук.
Ступил к коту и тихонько подтолкнул со ступенек. Шажочек, ещё один звяк. Звяк. Звяк. Струйка жидкого, чёрного как гниль хвоста. Силуэт острых ушей. Пружинистый прыжок и животное почти распластывается у ног мужчины, что минутами ранее только вошёл в полосу приглушённого света, гулко закрывая за собой массивную дверь, и обернувшись к чванливой, томной, смердящей спермой толпе, казался чужаком. Он без плаща. Дыхание с хрипотцой. Загнанная в капкан добыча, которую вот-вот начнут медленно вылизывать вниманием. Поджарый, зверий живот, колкая чувственность сосков, капризная вздорность рта; резкая надменность кадыка, когда хочется огладить сопротивляющуюся хватке холку ради того, чтобы увидеть, как задёргается упрямо этот выпирающий треугольник, натягивая лоснящуюся от испарины кожу. Кот задрав хвост с упорством преследует стройные лодыжки, и стража, окатив внимательным кольцом Претендента, с каменной настойчивостью провожает жертву к алтарю. Чёрные маски расступаются, обнажая откровенно распутную повадку держаться на публике очередной Невесты Сатаны, и с вежливой бесцеремонностью кто-то из стражей задевает ладонью, затянутой в кожаную перчатку соблазнительные ягодицы, вызывая одобрительное воркование приходящих в себя зрителей. На общий выдох прихожан, Мейстер делает знак стражникам, чтобы пропустили, властным, но мягким движением разворачивает жертву к взбитому возбуждённым мандражом залу, демонстрируя осторожным прикосновением тыльной стороны ладони, как напрягается член, как на скулах  проступают стыдливые пятна, если опустить пятерню на бедро, и чуть сжать, заставляя отзываться пальцам:
-Нашепчи мне свою цену, брат!
Маска склоняется к губам лота и теперь даже чувствуется, что Мейстер беззвучно смеется от удовольствия услышанного, отрывается от заласканного взглядами тела и провозглашает:
-Итак, благочестивые слуги Сатаны, этот искушённый приз, что способен растопить своими чарами даже равнодушную преданность наших стражей желает услышать мадригал в свою честь.  Строки должны быть напоены истинным признанием искушающих чар этого драгоценного приза!
Распорядитель движением приказал заиграть музыкантам, и под купол понеслась негромкая мелодия, отзывающаяся в нервных жилах, напряжённом ожидании, затаившегося выдоха, и голос, нетерпящий возражений:
-Смельчаки, могут выйти к алтарю!

+5

86

Келья >>>

Любовное послевкусие растекается сладостной дрожью беспечного похмелья по телу, утомленному спешной случкой. Яркое пятно освященного алтарного  места бросается в глаза волной света - и прячется за колонной, позволяя привыкнуть. Зрачки пристрастились  к розоватому сумраку, купавшему в любовной испарине гибкую смуглость Мауро. А здесь воздух густо пропах кровью и потом. Так пахнет цыганская арена, когда выходят за пару дукатов деревенские мужики драться до романных ребер. Врукопашную или с палками. Со смешным своим крестьянским оружием. Неповоротливые, неловкие. Спеленатые собственной яростью медведи. Сплевывают зубы как семечную скорлупу с кровавой слюной. Иногда Диего приходил в животный, грязный восторг от таких побоищ, тщательно пряча его в изгибе тонких, презрительных губ, а губы - за кружевным платком. Белым до рвоты. Не желая принимать в себе это тварное. И не в силах отказываться от шока глубокого омерзения в промежности, когда подрочил бы под смертоубийство… но здешнее пропустил. Только тошнотворный одор мясницких рядов у живодерни заставлял трепетать хищные ноздри. Черные вспышки колонн рубят мистерию в рваные фрески - фантазии Босха. О, сад земных наслаждений! В кубке пьяно покачивается вино, вылизывает багровыми языками холодные серебряные бока. Если заглянуть в чашу, то она смотрит не тебя твоими же черными как гарь глазами. И эти два языка то сплетаются, разбрызгивая кровавую слюну, то норовят вырваться за край, чтобы облизать тебе руки…
И тогда ты понимаешь, что пьян.
Есть какой-то секретный ингредиент. Какая-то тайна. Что-то ускользнувшее из списка здешнего мэтра. Что-то над ним, выше него. Нутряное, людское… Тоска по остроте ощущений? Вечная пасторальная скука? Жажда внутреннего побега со священной мессы собственной католической совести…
Тишина обступила его  нежданно тесным объятием немоты, возни, душных, скомканных шорохов. Звон пульсировал, подрагивал в висках расшатанным пульсом, прокатился мимо и закружил на месте, потянул за собою взгляд, окрутил тонкою черной лентой аккуратные лодыжки. Что-то есть невыносимо трепетное в этой круглой косточке и натянутой сети сухожилий. Бледное тело, утопленное во тьму, смуглость с жемчужным отливом…  Чарующая неловкость неотлетевшей посткоитальной дремы - такая знакомая. До вульгарности сладкая мысль: как недавно незнакомец был любим, истроган, излизан мазками течной головки, истерзан чьей-то естественной жадностью к волнительной красоте… Ранимой, хрупкой. Красоте. Неуказанной в рецепте. Красоте и тайне. Сбывшейся мечте, услышанной молитве. Когда христианский бог в последний раз исполнил то, о чем его так горячо просили? В память о таких чудесах строят соборы. А эта адская месса – сама исполненное желание, и этот незнакомец – истинное Пришествие!
Всматривался в бельма прорезей маски. И не увидел в них отражения. Но маску узнал. Мой Гато!  И контур капризного подбородка. И чувственную ямку тени под нижней губой. И сластолюбивый пурпур рта. И аккуратные кисти. И горбинку кадыка. И контур узких бедер… Чувствовал его снова терпким жаром по небу, смотрел в кубок свой и оттуда глядела на него бездна лучшего андалузской вина. С соседской плантации…  Берегите ваших мужей и сыновей! Вот вам воплощение истинное содомского греха! Молодой Дон Хименес.
Может ли пьяное любострастие сыграть с маркизом злобную шутку лукавого узнавания? О да. Но и он, и он может сыграть! Ой, как может сыграть, если не поленится неделю-другую спустя заглянуть в дом Хименесов и за светской никчемной третью признаваться и разоблачать, чтобы взаимностью или силой приобрести себе изумительное любовное приключение…  А что еще нужно нам в этой скучной глуши, как не амурные авантюры?!
Хорошо бы испить его нынче же, узнать так ли он сладок, так ли пьянит, как его вино. И куда веселей станет обознаться и видеть пугливое недоумение на лице достойного гранда седмицу  спустя! Но кто не рискует, тот не пьет. А кто пьян, тому все нипочем!
Пропустил вперед и пошел хищно следом, мигом стряхнул свою дрему. Любоваться им сзади – разве не вдохновение?! Названная цена – исповедь для коварного соблазнителя. Вот самое сладкое искушение! Самая желанная приманка для похотливого лота! И взялся поставить силок с нетрезвой грацией блестящего волокиты…
- К вашим услугам, мой сеньор! – прихватил одной рукою плащ, кланяясь с комическим, но все же дворцовым изяществом, которое, черт его дери, не пропить даже в этой винной столице. Второю рукой совершил достойный паяца пируэт, обметая босые ноги незримым пером несуществующей шляпы. А после приложился к ручке.
- Сударь, - кивнул лаконично противнику, которого тоже имел честь уже видеть нынче...
Стихов не писал с отрочества – ни для развлечения салонных скучальниц, ни любовников для. Но тут такое дело!  Жестом велел музыкантам угомониться и выспросил гитару. Устроившись у ног своей желанной добычи, подоткнул алый плащ, и взял знакомый любому аккорд классической серенады «О, эти очи», непременного атрибута подбалконных песнопений, от которых по весне лютуешь в бессоннице. Вскинулся на обнаженного красавца, поблестел лукавыми птичьими  прорезями и сдвинул маску наверх, чтобы та не мешала петь. Голос у маркиза был приятный, настойчивый, с убедительною хрипотцой вальяжного подшофе.
-  Меня облизывает взглядом
И раздевает дрожью век,
И манит сладким виноградом
На берегах медовых рек.
Бедра пленительным изгибом
Пророчит в полуночный час
Души  мучительную гибель
В Содоме беспросветных глаз.
И повинуясь искушению
Присвоить негу этих губ,
Я уступлю воображению
И имя дам ему – Инкуб.
Сеньоры, запирайте двери
И прячьте ваших сыновей!
Чтоб не сыскать ему постели
За исключением моей!

Рывком поднявшись, откланялся вновь своей желанной добыче и, крутанувшись, вернул гитару музыкантам, алым взмахом плаща зачерпнув вязкий воздух.

+6

87

Сказать, что сожаления Эрнандо касательно визита на столь..гм..специфическое мероприятие за последнее время увеличились многократно, значило деликатно промолчать. До него вдруг с невиданной ясностью дошло, что грех коллективной ебли (пусть даже на подушках, в кельях, в масках, в плащах, с прислугой, опьяняющими веществами и тщательно продуманным антуражем) - не его. Причём дело было не столько в том, что вышеупомянутая ебля исключала женский пол и подразумевала анонимность, сколько в упорном нежелании хватать всё сразу и, так сказать, "брать что дают" или уместнее сказать"кто даёт"? В конце концов, последнее и, возможно, самое важное, чему учит война, это способность убивая одного сохранить жизнь десяткам. О, ему не нужны все. Все эти тела, все эти люди - он искал заговорщиков так же, как в своё время диверсантов, осведомителей и представителей вражеской верхушки. Здорово, знаете ли, экономит время, силы, нервы и жизни.
Жизни теперь не имели значения, задание, по ходу, тоже: кабальеро до сих пор удавалось бездумно слоняться по нефу, разок выйти "на воздух", то есть за пределы развалин с сектантами, когда эти самые совокупляющиеся свиньи окончательно замозолили ему глаза. Казалось бы, всего-то маски надели, и божий промысел или чем там ещё оправдывается превосходство человеческого вида, навеки позабыт. Перед ним животные, которые на полном серьёзе думают, что познали - вот прям познали некий сладостный грех, во всей красе его оценили, пока одобрительно пялились на Жертву (он не совсем разобрался в том, что с ней будет, но ничего хорошего почему-то в голову не приходило) и разыгрывали лоты. Собственно, лоты оказались тем единственным, что смогло его привлечь. В самом деле, хорошее же решение - купить кого-то, кого можно вырубить. Точнее отправиться в келью, там вырубить и скоротать остаток ночи вдали от этого бедлама...Кавалерист вздохнул и, привалившись плечом к одной из колонн, принялся наблюдать за торгами. Пока что, торги не шли, ибо чёрт знает, что творилось в головах потенциальных рабов, но маски одна за другой требовали крови. И, признаться, это делало происходящее особенно отвратительным - де Сото не любил пыток, хотя что считать пытками? Покупатели шли в бой и на порку добровольно, все счастливы. Вот его самого в полку лет пять к ряду муштровали палками, потому что иначе получить армейскую выправку проблематично. Чтобы спина не гнулась, по ней надо бить. Это пытка или необходимость? Рваная рана на спине в качестве цены за сиюминутное удовольствие - это что? К чёрту, он купит первого попавшегося незнакомца, алкающего чего-то, кроме крови. И точка.
"А вот и мой незнакомец." - уже знакомая кошачья маска у алтаря. Плевать на то, с каким пылом Котик давеча обслуживал других животных и как теперь все животные мечтали отыметь или хотя бы облапать его. Где-то в смутных глубинах памяти шевельнулось странное чувство, будто он упускал что-то важное, что-то...знакомое? Нет, должно быть, привиделось. Вряд ли ему случалось разглядывать в подробностях именно это мужское тело.
"Тело представителя другой касты..." - да что ж такое, идиотское дежавю. Чёрно-белая маска отделилась от толпы и вышла на словесную дуэль с Птицей, уже тоже относительно знакомой. Знай Эрнандо за кого именно торгуется, не избежать ему стыда и чувства вины. То, что "этот, как его, Хименес" не просто какой-то там богатый наследник, а потенциальный владелец чуть ли не четверти Андалузии с её виноградниками, выяснилось задним числом, на том самом корабле, увозившим его в Африку на целых пять лет. Ну вино и вино, ну четверть Андалузии, однако как из доверчивого открытого юноши получилось это он понял бы навряд ли. Мужчина кивнул сопернику в ответ, равнодушно наблюдая за исполнением серенады у ног лота. Уместно, ничего не скажешь, испортит же он сейчас им всем настроение...
- Мы с тобой сплетемся в забытьи... - в какой-то момент раздалось в нефе, и прозвучало это так, будто кто-то вогнал в гроб первый гвоздь. Глухой голос из-под крышки. Насколько лот был открыт и доступен, настолько покупатель замотан в плащ и спрятан от любопытных глаз. Спина, в которую вогнали штырь, единый мёртвый монолит, и из живого в нём - лишь глаза в прорезях маски, блестящие странными желтоватыми отблесками от факелов. Светлоглазый и весьма сосредоточенный субъект, впрочем, не лишённый некоторых способностей к декламации.
- Ты – среди подушек, на диване,
Я – прижав к тебе уста мои,
На коленях, в чувственном тумане.
Спущены тяжелые драпри,
Из угла нам светят канделябры,
Я увижу волны, блеск зари,
Рыб морских чуть дышащие жабры.
Белых ног, предавшихся мечтам,
Красоту и негу без предела,
Отданное стиснутым рукам,
Судорожно бьющееся тело.
- он прислушался к наступившей тишине и продолжил
- Раковины мягкий мрак любя,
Дальних глаз твоих ища глазами,
Буду жечь, впивать, вбирать тебя
Жадными несытыми губами.
Солнце встанет, свет его умрет.
Что нам Солнце – разума угрозы?
Тот, кто любит, влажный мед сберет
С венчика раскрытой скрытой розы.
- конечно, на обычное восхваление тела и достоинств строки не тянули, с другой стороны, на фоне фривольных песнопений выделялись почти что выгодно. Кому не захочется роковой любви, если повсюду предлагают убогую сексуальную механику?
Покупатель сдержанно поклонился лоту и отошёл, ожидая своей участи.

===> Квест "Душные ночи Кордовы", одна из келий

Отредактировано Эрнандо де Сото (2015-03-10 17:27:45)

+3

88

[AVA]http://se.uploads.ru/t/MdQ2m.png[/AVA] Какая ирония встретить отражение своей маски на мессе! А что ты тут забыла, киса? – маркиз отставил  опустошенный на две трети кувшин на пол, стряхнув побежавшие по подбородку и шее струйки вина ладонью,  и теперь следил за настойчиво обтиравшимся о ноги котом. Как бы тебя не раздавила местная пьянь, - подумалось сострадательно, подхватывая черный гладкошерстный комок доверчиво прильнувший теплым  пузом к груди, чуть только подняли на руки, подставляя под оглаживания спинку. Поесть то тут тебе и не найдется, если только ты не пьешь вино или питаешься человечиной, но ты не кажешься голодной.
Не успел войти в неф и поладить с котом, как привлек внимание стражи. Какого черта они тут околачиваться, когда нужны там? Тут и так все на виду. До чего же  в этих масках и плащах все одинаковые, даже странно ощущать их живыми, пахнущими похотью, пьяными. На кой черт ему их внимание, а вот плащ бы и, правда, не помешал, вздрогнул от приложившейся к заду ладони в перчатке, метнувшись недовольным взглядом по одноликому черному, двигаясь вперед к алтарю.
В предыдущие посещения мессы маркиз был слишком занят и пропускал большую часть увеселения, решая вопросы своего тела. В это раз, похоже, он сумел-таки попасть на самую ожидаемую часть. Значит и я смогу сойти за раба, - мелькнуло ироничное: - дон Адэлберто бы не одобрил.
Вернул кота служке, смотря теперь на неф как на цветочную поляну, залитую лунным светом в начале сентября: подсвеченные желтыми танцующими огнями факелов и свечей красные, белые, черные пятна с мерцающими тычинками масок. Маркиз давно не стеснялся своей наготы, он даже не чувствовал себя голым. Ведь на душе истинно невинной, которую и стоило прятать, еще столько всего надето: толстым слоем свои и чужие греховные мысли, тщеславие, гордыня, похоть, а сверху смрад земного тела с его потребностями, кто сможет рассмотреть так плотно залепленный всем этим свет?
В миру принято так целомудренно кутать тело, чопорно пряча настоящее за искусным мастерством портных и парфюмеров, что быть узнанным по одним лишь признакам тела казалось совершенно невозможным. А даже и если бы, маркиз пребывал в легкомысленной уверенности, что само провидение следит за его благополучием и наказывает всех, кто решиться посягнуть на его безмятежную жизнь.  Вообще это было странным, но все его поклонники дурно кончали.  Считал ли он их участь справедливой? Тосковал ли по ним? Наверное, с какого-то там по очереди он стал совершенно безучастным. И лучше было бы им оставаться никем, чем оставлять  о себе хоть какую-то память.
Маска Мейстра добродушно улыбалась, а слова, произнесенные с вкрадчивой лукавостью, выдавали в нем рассудительную опытность зрелого мужчины.
От прикосновения к бедру вспомнил о приутихшем, было, возбуждении. Наверное, стоило разрядиться, пока была возможность, не краснел бы так от невинной ласки.
- Ахм, - дернулся, чувствуя неловкость от своего состояния, если бы ему предложили сейчас кого покрепче, а лучше двоих сразу, он позволил бы взять себя без прелюдий, прямо на этих ступенях. А что, если бы его сейчас отымели прилюдно, это было бы не худшим исходом вечера. Голова повернулась в сторону стражи. Интересно, найдется среди них кто достаточно умелый, чтобы доставить ему удовольствие, или за внешней агрессией скрыт лишь невнушительных размеров потенциал? 
От похотливых мыслей голова пошла кругом, в паху снова стянуло почти болезненной твердостью. Надо на что-то отвлечься, пусть хоть что-то отвлечет его от рвущего нутро голода.
Не стоило так бездумно хлебать вино из кувшина.
Все же месса не самое безопасное место для человека его круга и склада характера, лучше уж принимать на дому, терпеть капризы и шантаж, или ходить в оперу, хотя где в наше время можно себя обезопасить достаточно, жизнь сплошной риск.
К алтарю подошел первый претендент.
Надо же, у кого-то тут еще варят мозги достаточно, чтобы произносить обузданные формой речи. «Кот» кивнул на поклон, заставивший выпрямить спину, жестом приглашая  начать.
Сеньор претендент галантен, от прикосновения его губ к пальцам сердце ускоряет свой ритм. И хочется еще задержать их на его губах, огладить тыльной стороной ладони щеку, вжаться животом в живот, смять в порыве ягодицы, ощутить, как крепнет между бедер ответ.
Слушать его удовольствие для ушей, такой приятный голос, и как тонко подобрал ключи от потайной двери, ведущей прямиком в спальню. Кто вы, сеньор? Я знаю вас? Я непременно хочу вас знать! Уже и решился, и на все дал согласие, пьяно улыбаясь качнулся в сторону «птицы».
Вступил второй, ах да, есть же и второй. «Кот» замер, переведя ошеломленный взгляд на кажущегося каменной глыбой сеньора, вступившего в «бой» с решительным намерением победить в словесной дуэли. Его слова, наполненные странными образами, не должны были трогать, но дивом просачивались, рассекая все мыслимые барьеры, задевая что-то глубинное, забытое, заставляя вспоминать и чувствовать странное шевеление в груди. Что там, откуда, почему в груди? - Мх...
Маркиз перевел взгляд на Церемониймейстера, надеясь увидеть подсказку, но маска лишь безлико улыбалась.
- Я должен выбрать? - голос маркиза непослушно дрогнул, выдав сомнение, какой бы выбор «кот» не сделал сейчас, он о нем пожалеет. Это знание опустилось внутри ответом на не заданный вопрос. В любом случае это только на ночь, - отмахнулся от предупреждения. Ладонь потянулась к двухцветной маске, - я выбираю тебя.

Отредактировано Педро Хименес (2015-03-05 18:10:26)

+4

89

Улыбку мейстера под маской никто не видел. Только темные глаза блеснули в прорезях, позволяя догадаться, что нет за этой личиной черной дыры в потустороннее.
Маска же криво улыбалась - и без устали, а это означает, что аукцион продолжается. Снова вьется тьма под куполом, провожая бесшумные мягкие шаги гато сонмом дьявольских глаз - в жаркий и липкий сумрак прочь от алтаря. Сквозь выбитые витражи там наверху видно, как на горизонте теплится зародыш зари – млечная полоса, но из узких готических окошек  обезумевшего монастыря не разобрать этого первого сигнала. Не раньше петухов стража постучится в двери, напомнит, что пора. Пора.
В этот же знойный миг черная месса достигла пика своего карнавального гона. Гости потихоньку начали расходиться по кельям, не дожидаясь своего выигрыша, гонимые похотливым голодом к чужой плоти, спешно предлагающей себя, увлекающей по темным коридорам в душные объятия перин. Любители зрелищ и азарта остались. Остались те, кто посвятил себя тьме здесь же подушках, жадно вкушая разврат плотского пира. Сморенных вином, стража бережно уносила в кельи.
Вновь надсадно разрыдались валторны, и  пала тишина, сплетенная из стонов и шорохов. Вновь зажурчал между тел серебряный колокольчик. И к алтарю шли новые жертвы. Требуя новой крови, новых увеселений, новых признаний…
Где-то глубоко под  полом часовни, под плитами прохладного мрамора с именами святых, бежал загнанным зайцем Агнец, готовый в любой миг стать мечом господнего возмездия. Но предпочитающий спастись…

0


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Кордоба и окрестности » Руины монастыря Сан Жеронимо