Кровь и кастаньеты

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » "Твоя вера есть любовь к чужим страданьям!" (с)


"Твоя вера есть любовь к чужим страданьям!" (с)

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

Участники: Гвидо Агилар, Фернан де Монтеро
Время: несколько недель спустя после оргии в руинах
Место: Кордоба
Предполагаемый сюжет: Искоренять ересь нужно не с кроны, а с корней.
http://se.uploads.ru/t/wApFR.gif

0

2

Паук плел невесомую паутину, занимая весь угол над балконной дверью и не оставляя снующим мимо мухам ни одного шанса. Монтеро знал, что кривоглазый садовник Хуан, ухаживавший за цветником, регулярно напрочь сметал воздушные замки нахального восьминогого насекомого, но упорный ловец с такой же настойчивостью восстанавливал свои сети. Жизнь есть жизнь, и у каждого собственные представления о ее правильности и справедливости.

Только вот представления Монтеро недавно сильно поколебались.
Рыжина густых волос, огненный темперамент и французский флер речи… Смутные воспоминания о ночной охоте, поначалу мучившие фантомной болью о чем-то утраченном, постепенно выкристаллизовывались в осознание собственного падения, которое нисколько не помешало графу впасть в новый виток спирального падения вниз. Молитвы, наложенные на себя добровольные епитимьи, оплетавшие торс лианы из вериг, сдиравшие кожу до крови. А потом, как ночной тать пробиравшийся в его спальню рыжий лис, зализывал раны на его теле и совести и уводил от Фернана все сомненья.

Граф наконец оторвал взгляд от чернеющего тельца паука и подхватил темный плащ, обременивший плечи молодого иезуита, направлявшегося в церковь Сан-Марко на встречу со своим духовником.

Когда шок от стремительной ломки стал проходить, преобразовываясь в гипертрофированные клятвы о «последнем разе», духовник Монтеро, не ведавший и четверти того, что за дьявольщина мучила графа, подал тому дельную мысль взять на себя груз дела, способного отвлечь от тяжести предыдущей провинности. Конечно, таковым могло стать только дело, угодное церкви и Ордену – «хвала» еретикам, подобных трудов не убавлялось. А в Кордобе, кишевшей, судя по популярности оргии, развратниками, богохульниками и грешниками, занятие по поставке топлива для костров аутодафе, таило в себе неисчерпаемые ресурсы. А тут еще поползли слухи, что проказа достигла даже пределов святых, недоступных дьявольским искушениям мест, которыми до сих пор считались монастыри. Духовник и наставник Монтеро, отец Лоренцо, только дал намек на то, что человека из Ордена, присланный в Кордобу  в чине дознавателя, призван повести следствие и покарать тех, кто позволил кинуть тень сомнений на свою репутацию, а значит, и репутацию церкви.
- Сын мой, завтра я ожидаю приезда отца Агилара, который посетит наш собор, чтобы побеседовать со мной и помолиться в часовне за благополучный исход миссии. – несмотря на возраст, отец Лоренцо был скор на ногу и идущему с ним рядом Монтеро приходилось следовать быстрым шагом, слушая энергичный баритон падре. Они уже четверть часа гуляли по церковному саду, подставляя головы весеннему солнцу и обмениваясь мнениями о последней новости – найдена мертвая монахиня со следами ран на горле.

«Звенья одной цепи!» - многозначительно поднятый вверх, чуть крючковатый палец священника, казалось, ткнул в самые небеса, призывая их к свидетельству истины его слов. И правда, в последнее время Кордоба полнилась странным людом и странными событиями, но только одного бы не хотелось обнаружить Монтеро – что  Агнец тоже является одним из звеньев.

Наконец садовая дорожка закончилась и отец Лоренцо, на развороте едва не зацепившись сутаной за розовый куст, повел своего подопечного обратно к выходу из розария.
- Как можно среди такой благодати, которую Господь даровал нашей земле, думать о грешном? – риторический вопрос падре не требовал ответа, но вызвал в груди графа темную смуту, которую тот постарался скрыть – а разве нельзя его рыжеволосого любовника отнести к земной благодати?

Отречение от богохульных мыслей стоило графу болезненного удара коленями о каменные плиты у алтаря:
- Pater noster… - взгляд на играющий в солнечном свете витраж нашел рыжеватые отсветы на волосах святого, стоящего позади Девы Марии. Монтеро до боли сжал сложенные перед собой ладони и уже не помнил ни одного слова из привычной молитвы. Собственный грех стиснул его горло крепкой, костлявой рукой, вырывая хриплое дыхание.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-03-13 14:37:10)

+2

3

Мусульманские книги утверждают внутренний джихад как вершину  ислама. И разве неверно извлечь бревно из собственного глаза, прежде чем доставать соринку из чужого? Спешно и неаккуратно, вынимая мечом глаз, плеща кровью крестовых походов и вонзаясь крючьями дыб? Буддизм проповедует стремление к духовной непривязанности: «Если люди, в чьих душах живет молчание. И те, в чьих душах живет тишина». Невольно задумываешься о том, что все верования преследуют единую цель – избавить людское племя от тревог. От привычного стремления одновременного к двум и более целям. Внушают глубочайшее посвящение единственному себе – будь ты монах или пахарь, король или плотник. У каждого должен быть единый путь, которым он следует через мир к Господу. И когда кажется тебе, что вот этот путь - ровненько ложится тебе под ноги, и дорога легка, знай, что сейчас ты ступил в силок гордыни. Не похоть, не жадность  - величайшее из земных зол! Гордыня! Гордыня словно ядовитая змея вползает в рот спящего и жалит расслабленный язык. Ее не ждешь.  Она там, где смирение почитает себя абсолютным. Она там, где ослабли сомнения и замолчали внутренние вопросы. Величайшее господнее испытание  - необходимость каждый миг спрашивать себя, достаточно ли я хорош в своем служении Всевышнему. И вся кий раз отказывать себе в похвале. Величайшее испытание гордеца – стать в позу ученика и действительно услышать своего духовника, не противясь его словам кордонами сложившихся представлений о правде и правоте. Грязные сборища нелепых сект – гордыня, споры монашеских орденов – гордыня. Даже меч, воткнутый в землю для моления пред атакой – гордыня, потому как он прекрасен в солнечных лучах. Но рваная роба черных братьев, нищенствующих монахов – вот истинная заявка на богоподобие!
«Ищи в себе то зло, которое более другого задевает тебя в иных».
Эти слова исповедника запали в душу с ранней юности. Искать в себе те пороки, которые более всего отзываются в тебе при принятии чужих исповедей. По чину Агилар мог отказаться от долга исповедника. Разве не хватало ему кровавой истины при допросах? Но было что-то умиротворяющее, до чувственности интимное в сумраке темной кабины. Пылинки в солнечных лучах, проникающих чудом под причудливыми углами  в прорези сетки и отверстиях для тока воздуха. Домашний запах дерева. Возможность на время отрешится от мира, прижимаясь хребтом к задней стенке. Очень ярко переживать здесь и сейчас, вслушиваясь в уступчивость  бархатной подушечки под твоим весом. Сколько сладких  игр затевали монашки в этих кабинах!.. Ласковые воспоминания о юности нежили память, но не смущали ее.
Он уже знал, что именно будет искать в словах прихожан – гордыню и гнев! Да. Их. Давних своих врагов. Истинных своих врагов. Вечное свое искушение возвышаться над дыбою монументом свету, размалывая кости и требуя истины и раскаяния – по праву. Испытал почти сладострастное предвкушение охотника, напавшего на слег драгоценной добычи. Больную радость флагелланта в предвкушении самобичевания.
Согласившись в помощь отлучившемуся коллеге принимать исповеди до обедни, Гвидо рассчитывал взять себе время, чтобы подумать об утреннем разговоре с отцом Лоренцо и его протеже касательно истории монаха Себастиана. Рассказанное юношей повергло в шок верхушку местной инквизиции. Или нет? Весьма допускал, что нет.  Но дознавателю дело было подано как вопиющий факт и пахло скандалом в конгрегации, о котором непременно услышат и в Риме. Отец Агилар предпочитал не думать о своей судьбе в свете надвигающейся катастрофы. И внимание старого иезуита принимал с внутренним негодованием, хоть и с внешним почтением. Его щенок – лишние глаза, не иначе как поставлен следить за работой Гвидо. Доверия ему не было. Не стоит доверять иезуиту. И никогда не стоит доверять человеку с такое гордыней во взгляде. Кажется, весь этот аристократишка, возомнивший себя воином веры, подобно истлевшим крестоносцам ранних веков, весь он был пропитан греховным ядом сословной спеси. Гневливая гордость подступила спазмом к гортани. Прости меня, Господи! Агилар осенил себя крестным знамением и выдохнул, отводя мысленный взгляд  от сгустившихся над головой туч: не иначе как нашли в его лице хромую овцу и думают обвинить в том, что местные церковники прошляпили дьявольское братство. За резной сетью мелькнуло движение, скрипнул табурет. Падре все еще был в своих мыслях, молчаливо  вымаливая спасение от лукавого.
- Да пребудет с тобой Господня благодать,  сын мой, - дал знать о своем внимании, краем глаза отметив мужскую фигуру за часто деревянной резьбой.

+2

4

Темны соборные выси - несмотря на витражи, не до всех потолочных арок добирается свет, как и не всегда доходит до всех прихожан свет истины. Но для Монтеро церковь всегда была вторым домом, куда он входил любимым сыном с открытой душой. И этот дом он был решительно настроен не потерять ради временной прихоти своего тела, открывшего ему все слабости, над уничтожением которых следовало трудиться. Ночь прошла в мучительной борьбе между сладострастными воспоминаниями о собственном падении и долгом. Ближе к утру, когда простыня на графской постели успела пропитаться влагой от испарины мученика совести и сбиться в неудобный ком, долг выиграл, постановив, что больше с соблазнительным пособником дьявола не будет никаких сношений – как же двусмысленно уместно приходилось это слово к сложившимся обстоятельствам.
И вознаграждением графу за уверенность в правоте принятого решения стал почти спокойный сон, накрывший  молодого иезуита незадолго до рассвета. Морщина между бровями, в последнее время сведенных думами, разгладилась, покидая высокий лоб последователя Игнатия Лойолы и возвращая ему несколько лет молодости, украденных нелегкими размышлениями последних недель.
Недолго проспав, Фернан, умываясь, ощущал прилив бодрости и возродившуюся твердость намерений прийти в собор до оговоренного времени, чтобы успеть исповедаться. Одно из главных таинств, ранее вызывавшее у него лишь трепетный холодок в подвздошье от предвкушения грядущего прощения за грехи, в последнюю пару недель давило Монтеро, как гаррота, затягивающаяся на шее – хотелось выговориться, выкричать мучительное, но не было сил признаться в собственной ничтожности, скрутившей дух позорной болезнью похоти.

«Гордыня» – мудрость отца Лоренцо сразу поставила диагноз, однако мягкость духовного лечения подействовала не сразу: слишком сильные аргументы пускал в ход дьявольский искуситель. Пухлые улыбчивые губы, особенно нижняя – нежная и упругая, будто целуешь девушку; пелена длинных рыжих волос, почти накрывавших их обоих, когда он, сидя сверху, изливаясь семенем, падал на графа; обманчивая видимость хрупкости тела…

- Да будь ты проклят! – опомнившись, Монтеро стиснул в руке полу плаща, сжав зубы – как же хитер дьявол, норовя застать его врасплох перед самым входом в святое месте. Слишком рано Фернан почувствовал себя победителем, слишком возликовал… Но гордыня, прежде бывшая орудием тьмы, теперь намеренно применялась графом как орудие на пути к очищению – отныне он не позволит более вонзившейся в него занозе скверны загнивать в его душе. Тем более что его ожидало важное поручение отца Лоренцо, позволющее ему вернуть себе репутацию в Ордене, пошатнувшуюся провалом дела с разоблачением секты и неудавшимся покушением на Малатесту.

Неприлично быстро войдя в церковь, наскоро преклонив колено перед аналоем и осенив себя крестным знамением, Монтеро прошел к одной из исповедален, где дверца места священника была прикрыта, а вторая, открытая, ожидала кающегося прихожанина.
Поскольку срочность покаяния возрастала с каждым шагом, приближавшим графа к спасительной тесноте исповедальни, он метнулся в нее, как голодная рыба к удочке за червячком, призывно извивающимся на крючке.
- Простите меня, отец мой, ибо я согрешил… - быстрой, привычной скороговоркой бисер слов посыпался с губ, падая сквозь решетку, отгораживавшую прихожан от исповедника. Привычная формула церковного общения помогла взять себя в руки и Монтеро, отгородившийся от дьявольских соблазнов дверью конфессионала, вскоре стал более разборчиво вещать о своих грехах, почти прижавшись губами к слуховому окну, за которым белел силуэт священника в комже и стуле. - Он снова приходил ко мне. Не в яви, а в мыслях. Соблазняя и искушая, но с помощью Господа нашего, я устоял и грех больше не коснется моего тела и духа. Ваши молитвы, наши беседы и епитимьи, наложенные вами, помогли мне укрепиться в решимости…

Отец Лоренцо и без лишних слов знал причину мучений молодого иезуита, что сильно облегчало исповедь Монтеро – не надо было выговаривать слова, раздиравшие губы, как слишком жесткие удила рвут рот рьяному жеребцу. Выговорившись и попросив прощение и наказание за прегрешения, граф умолк, ожидая наставлений. Исповедь оказалась легкой и недолгой, и хотя грехи еще только должны были быть отпущены, плечи Фернана уже горделиво развернулись, почти избавившись от гнета. Его ждало дело, доверенное во имя славы Господней, и он исполнит его во что бы то ни стало.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-03-14 21:05:32)

+2

5

Это все? Этого мало для прощения... сын мой.
Едва ли нервическая скороговорка успела оторвать Агилара от его собственных раздраженных размышлений.  Труд исповедника  только кажется легким, на деле же требует полной отрешенности от собственного Я, от своих мыслей и чувств. Здесь ты голос Божий, Божье милосердие и Божья благодать! О, что за место для гордеца!
Однако нельзя осудить в исповедальне того, кого осудил бы за стенами храма. Нельзя выказать собственного пренебрежения, омерзения. Недопустимо смеяться над чужими горестями. Какими бы глупыми ни были эти горести в сравнении с тем, что случалось переживать тебе. Что может знать молоденькая прачка о страданиях совести, о глубоком понимании своей греховной сущности, грязности своей, когда все горе ее крохотной ничтожной жизни в том, что не так смотрит на нее булочник? Или украла у хозяйки десять сентаво... Господь тебя простит, дитя мое. Господь простит тебя за то, что развеселила его. И от души подкинет тебе еще десять сентаво в кармане барского камзола. Возьми их и пропей в кабаке со своим суженным. На пару монет купи Господу свечку. Вот вам и сделка, дитя. Иногда так и хотелось сказать людям о мелочности их страданий.
Иной раз думалось о томных свиданиях в этой крошеной коробке, насквозь пошитой отверстьицами. Случалось прихожанка была хороша, и, разглядывая ее губы, можно было дорисовать остальное. Иной раз матроны сами клали ручку на край окошка, дозволяя пощупать пальчики или припасть к ним губами, и это превращало исповеди в жаркие перешептывания о греховных снах и дьявольских искушениях,  в  подлинный театр наслаждений. Эти женщины знали, что отец сохранит их тайну, а маленькая игра приносила им то безвинное удовольствие, которого они были лишены в семье. Впечатлительные, случалось,  тут же отдавались экстазу, называя его снисхождением святого благословения. Иногда касание – и все, что нужно им, измаявшимся в своих прекрасных клетках.
Но бывали и встречи с людьми поистине глубокого мироощущения, той высокой религиозности, которая, к стыду, едва ли была доступна самому Агилару. И он внимал с почти ученическим трепетом их точным и тонким суждениям о нравах и мире. Тогда исповедь из отпущения грехов превращалась в духовную беседу, трогавшую сердце и разум, способную отогнать ночной сон и много дней спустя, когда возвращаешься мыслями к разговору и обращаешь внутренний монолог к незнакомому собеседнику, в тайне тоскуя без его общества и отчасти так мирски желая заполучить его снова. В юности Гвидо попросту выглядывал из исповедальни, чтобы увидеть прихожанина со спины. В маленьких городках или монастырях этого достаточно, чтобы после, узнав собеседника сред людей, свести знакомство. Так он обрел нескольких по-настоящему дорогих друзей, с которыми и сейчас поддерживал переписку.
Но нынешний гость  обратил на себя внимание совсем иначе. Исповедник вынырнул из своих гневливых рассуждение о намерениях отца-иезуита, как будто кто-то вздернул его как червя на нитке. Червя, уже смирившегося за время погружения со своей неизбежной участью. А голос-то… голос-то знакомый! Замер и прислушался, разглядывая в узкую прорезь окна руки и одежду грешника, силясь найти в них какое-то сходство с тем, что видел не далее как час назад  подле отца Лоренцо.  Не может быть, граф де Бенавенте! И тебя искренне терзают такие вещи?! О, так позволь же мне к ним присоединиться и растерзать тебя так, как тебе и не мнилось под сенью этой скромной обители. Граф любит мальчиков, а его духовник ему потакает? Ведь потакает, Монтеро? Только ли спасением души? А сам никогда не смотрел на тебя с нежностью более чем отеческой? Содомский грех – такой простой в наших тесных монастырских сообществах, где не приходится выбирать по полу…  Дьявол живет в интерпретациях. Дьявол живет идеями, которые подал тебе. И если нужно спасать свою шкуру, свою карьеру и свою гордыню, отчего не уступить дьяволу? Ненадолго.
- Да простит тебе Господь все грехи, если свершишь их во славу его! – кажется, именно так и говорит падре-иезуит. Какая удобная формула. И главное, узнаваемая, почти родная. Располагает, Фернан? Иногда память прекрасная вещь! А привычка – продажная девка.
Но испугается ли гость, застав в исповедальне не того, кого ожидал. Выдаст ли этим несомненный сговор и попустительство своего духовного отца? Уступит ли гордыне, желая исключительности в своей исповеди, своего излюбленного пастора? Или муки его совести так велики, что он вновь и вновь готов говорит о своем страдании, лишь бы очистить помыслы, как бывает при отравлении, когда рвота до крови необходима, что бы спасти жизнь.
- Продолжай, сын мой, - будничный тон утаил личный интерес. – Облегчи свою душу.

+1

6

«Продолжать?»
Уже успокоившегося после долгой скачки жеребца хлестнули снова, вызывая недоумение… Он же уже выиграл и прибыл первым, а тут опять хлыст, да еще не хозяйский.
«Какого ччч...»
Вовремя успев оборвать крамольное ругательство, едва не посетившее его уста прямо в святом месте, Монтеро осекся, влажнея лбом. Пальцы впились в решетчатое окошечко, словно норовя вырвать его из гнездовья, позволяя увидеть того, кто внезапно оказался не в то время, не в том месте. В запале желания исповедаться или, верней, похвалиться наставнику своей победой над бесовским искушением, он упустил немаловажное – его повествование достигло не тех ушей. Конечно, любой священник благословлен церковью стать ушами Господними, но молодой иезуит вовсе не жаждал, чтобы его история претерпевала разные вариации при передаче сведений на небеса. Отец Лоренцо вполне его устраивал и как слушатель, и как советчик. И новый человек в столь тонком деле вовсе не был нужен молодому графу, не желавшему разделять тяжесть своего позора еще с кем бы то ни было.
- Святой отец, моя душа уже была б достаточно освобождена от гнета грехов, если б вы наложили епитимью и отпустили мои прегрешения, - гнев явно был одним из любимых грехов Монтеро, но усмирять его он предпочитал своими силами. Его пальцы оставили в покое тонкую решетку, обретя успокоение на эфесе длинного кинжала – невозможно отрицать, что иногда перекрестье оружия утешает намного лучше церковной утвари. Продолжив беседу, иезуит одновременно судорожно вспоминал, чего лишнего он наговорил новому исповеднику и откуда тот мог взяться. Нельзя было выдавать свои волнения и подозрения, умноженные тем, что в этой церкви ему были известны все пастыри, но голос из-за исповедальной решетки явно не принадлежал никому из местных слуг Господних.

«Новичок?»
Обычно о прибывающих в церковь священниках заранее шептались все кумушки – ах, вы слышали? Говорят, новый падре – прямо из Мадрида. Строг, но справедлив, но так симпатичен. Правда последнее слово не произносилось вслух, а лишь подразумевалось смущенным румянцем и блеском глаз. Так что, всякий раз смена святого отца наводила переполох в рядах прихожан и, как юные, так и немолодые представительницы паствы, знатные дамы и служанки, охотней шли к проповеди, с трудом пряча любопытствующие взоры. Некоторые даже более рьяно начинали вести дневнички прегрешений, помечая там любую мелочь, лишь бы подольше овладевать вниманием нового священника. Но никаких подобных новостей в последние дни Монтеро не слышал, кроме сообщения отца Лоренцо о том, что внимание дознавателя инквизиции будет особенно привлечено к их церкви и общине. Так неужели…?

От этой мысли на миг графу показалось, что деревянные стенки исповедальни сузились, превращаясь в аналог «железной девы» и подпирая его со всех сторон – то ли норовя задушить в своих «объятиях», то ли - вытолкнуть прервавшего исповедь грешника прочь из своих недр. Фернана замутило от мысли, что ему бы нужно поведать обо всем происшествии – иначе не получить отпущения.
На минуту в обоих отсеках кабинки повисло молчание, неслышимым метрономом отмеряя капли тишины – так на поле боя наступает затишье перед решающей схваткой. Граф умолк, прислушиваясь к дыханию человека в соседней кабинке, припоминая, как тот выглядел и насколько предсказуемо себя поведет. Дознаватель был значительно старше его, с острым взглядом и лицом человека, досконально изучившего людские пороки и оказавшегося знакомым с ними несколько больше, чем требовалось.

- Примите покаяние, отец мой, ибо все предыдущие грехи, касавшиеся этого, мне уже были отпущены, а те, что я успел свершить, я вам уже поведал, - откуда только взялось смирение в голосе. Никогда прежде Монтеро не удавалось столь правдиво передавать раскаяние и одновременно подспудно нагло требовать отпущения. Но чего он точно делать не рассчитывал – это молоть языком перед тем, к кому его приставили присматривать.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-03-15 19:53:39)

+1

7

Не всякий духовник бывает подобием любящего отца, хотя прихожан этот образ располагает более всего. Отец решает, что хорошо, а  что плохо, отец подает наказания. Для всякой семьи отец - священник. Люди задумываются об этом так редко. Добытчик, защитник и пастырь. Агилару же по долгу службы приходилось исповедовать  лишь подначальных ему монахов, для которых воинская дисциплина была такой же естественной, как утренние костры. И еретиков, с которыми не стоило церемониться и вовсе. А потому каприз молодого графа вызвал у исповедника вспышку раздражения, яркую, но короткую. Пока бить падре Лоренцо по ушам и глазам было ему не по силам. А этот Монтеро был сейчас глазами и ушами старого иезуита. И удивительно было бы, не узнай он Гвидо по голосу.
Покривился, стиснув зубы, вовремя прикусив на языке резкое слово. Нет хуже беды, чем пытаться сработаться с тем, кто считает свои права чуть значимее твоих обязанностей. Но собственный духовный наставник учил юного Агилара договариваться. Тогда не в меру решительный малец удивлен был простой правдой о необходимости перемежать речь словами неуверенности и обличать в вопросы те мысли, которым по природе своей придал бы тон приказной.  «Не желаете ли, сударь, гореть на костре? Возможно, вы найдете пламень очищающим».
Теперь же, получив во многом счастливую возможность удовлетворять свою гордыню и кормить свой гнев во благо святой матери церкви – принося ей кровавые жертвы, как всем прожорливым древним богам, он находил в себе достаточно мудрости для простоты.
- Неисповедимы пути Господа нашего. Но сказано, что Он не посылает нам испытания, превосходящие наши истинные силы. Ничего не дается нам зря, и всякий божественный урок призван приблизить нас к райскому царству.
Падре не скрывался больше. Играть с иезуитом не было у него ни сил, ни желания. Откинулся спиной на стенку кабины и неторопливо перебирал четки в поиске верных слов.
-В кабинете отца Лоренцо я слышал гнев в твоих речах, - он прикрыл глаза и тяжесть в веках выдала бессонницу, - Господь дал тебе гнев, и пусть он послужит тебе мечом. Ибо таково предназначение гнева праведного.
О, прелести двойной морали в каждом святом учении!
- Я слышал гордыню. Пусть она станет щитом тебе. Ибо Господь подает гордыню лишь высоким душам, чтобы уберечь их от скверны, их недостойной.
Пауза тлела, как фитиль влажной свечи. Иногда сложно выбрать верный ритм, нарушая правила.
- Господь послал похоть, терзающую тебя,  не для того, чтобы ты отринул ее и откупился чтением молитв. Станет она путеводною нитью в твоих руках, силком в твоей охоте, хитростью в твоей войне? Падре Лоренцо не отпускает ли грехи, призывая искать в них силу для служения Господу нашему? И я скажу тебе так же. Пусть не станет она тебе хозяином. Посади ее на цепь и приволоки в руины Сан Жеронимо. Там она покажет нам пути наших врагов и врагов Господа. Через два часа будь готов и с оружием у фонтана пред Собором. Оттуда и выйдем. Вот моя епитимья, граф.
Ты волен ее услышать. 
Время и место сбора они уже обговорили, когда прощались с падре. Теперь им предстояло обследовать руины и найти в них следы дьявольской секты. Невозможно устроить такой шабаш, свидетелем которого стал брат Себастиан, и не оставить следов. Агилар размышлял, не сжечь ли руины еще разок – для верности. Хороший пожар еще никогда не вредил духовой чистоте мирян. Город был полон грешников, которые развлекались в этом монастыре под носом у инквизиции, и им надлежало видеть истинную мощь церкви. Пусть и запоздалую.

+2

8

Только тот, кто сам исполнен коварства, мог полновесно оценить чужие способности на этот счет. А счет умений брата Агилара, был явственно велик и длинен, как королевская мантия в день торжественной коронации. Впрочем, как и у любого иезуита, прошедшего многолетнюю школу в Ордене. Самому Монтеро хотелось бы изучать науку манипулирования дольше, чем распорядилась судьба. Но зачастую, его упрямство и врожденное чутье компенсировало недополученные тайные знания, пока еще скрытые от него. Когда первое раздражение, вызванное нежданным присутствием дознавателя в исповедальне и его проникновением в те недра души графа, куда тот не рассчитывал никого впускать, немного утряслось, вовремя остановленное волевым усилием, Фернан расслабился. Что случилось – то случилось, если им с отцом-дознавателем теперь придется близко сосуществовать, такому любителю азарта каким являлся Монтеро, было бы скучно играть лишь козырями. Агилару внезапно повезло уравнять их карты, и лучше всего было делать вид, что ничего не произошло. Уповать, что тот ничего из вывалившихся из чужих рук тузов не припрячет в рукаве сутаны, было наивным, а наивность не входила в число добродетелей молодого иезуита, познававшего азы жизни среди братьев по Ордену.
- Да, святой отец. Божья правда, переданная вашими устами, облегчила мне бремя грехов, давая силы на борьбу со ставленниками ереси, несмотря на наши старания, глубоко пустившими корни в Кордобе.

Напряжение отпускало, кулаки разжались, освобождая рукоять кинжала, язык снова принялся источать нужные слова, позволяя мыслям мироточить в уши собеседнику. Как учил святой Игнатий… Все, ради торжества дела Господнего. Можно даже спать на одном ложе со змеем, лишь бы не позволить тому навредить излишним вмешательством в дела прихода, который был заподозрен в непозволительном снисхождении к грешникам.
Отца Лоренцо Монтеро знал давно – когда в юные годы душа молодого послушника не могла смириться с навязываемой ей участью пребывания в монастырских стенах, именно отец Лоренцо сумел открыть ему небольшие радости управления ближними своими и показать, как невидимые нити дают большую власть, которой можно упиваться. Конечно, во славу Господа и к величию его!
И Фернан не забыл того причащения, тех сладких слов и ощущения избранности, словно бриллианты в ожерелье, умело вкрапленных незаметным монахом Лоренцо в его душу. А взлелеянное вычурной философией об избранности иезуитского ордена, честолюбие рьяного приверженца взрастило в графе желание для себя определенного статуса, добиться которого было дозволено любыми путями. И благодарный ученик не собирался разрешать провинциальному дознавателю, хоть о том и ходила слава как о человеке, сделавшем себе в Ордене имя, стать помехой в делах отца Лоренцо.
Но осведомленность Агилара о собрании секты в руинах навевала раздумья – что именно тот знает, подозревает ли об участии в оргии Монтеро. Хотя, наверняка, если отец Гвидо был направлен Орденом, то некто мог и осведомить Агилара о миссии Фернана и ее провале. Вопросы множились, ответы не выказали такой же прыти к размножению, а руины манили вязкой памятью с запахом крови и спермы. Но опасность появления ответов была не столько в событиях той ночи, сколько нескольких последующих ночей.
- Хорошо, падре. Я приду к фонтану, - деревянные доски пола исповедальни простонали под крепкими сапогами графа, когда он покинул укромную обитель, очищенным от греховного налета.

Раскланявшись с дознавателем, Монтеро, посожалел, что не смог увидеться с отцом Лоренцо,  подозревая, что это лишь первый пункт четок из козней, которые вознамеривался перебирать его внезапный духовник. Но времени на розыски не было и в условленный срок, граф, одетый по походному – кто-кто, а он был прекрасно осведомлен о сомнительных внутренностях катакомб – вооруженный и с непроницаемым лицом, явился к месту встречи первым.  Отираясь у сооружения, изображавшего трио из извергавших воду рыб, Монтеро походил на сумрачного влюбленного, нетерпеливо ожидающего свидания. Он мерил площадку перед фонтаном широким военным шагом, присматриваясь к редким прохожим, прикидывая, догадается ли священник надеть что-то менее пристойное нежели сутана.

+1

9

Шпильку Агилар благосклонно упустил из виду. Иногда ему казалось, что эта способность игнорировать чужие незначительные нападки - его величайшее достоинство. Хотя сам Гвидо предпочел бы достоинства другие. Иногда неприятно ощущать себя монументом вере или человеческой природе, таким же малоподвижным, как храмовые скульптуры. Впрочем, упрекать Господа еще и в этом было  бы непростительным свинством. Посему патер флегматично перебирал четки. Он был злопамятен. 
Попробуй еще раз. Уверен,  если ты прямо обвинишь меня в бездействии и пособничестве, тебе удастся отхватить  дубленой кожей поперек спины. Встречал уже таких флагеллантов, не находящих в себе сил самостоятельно справиться с поркой. И оттого понукающих добрых людей поднимать на них тяжелую – пусть и благословенную – руку.
Уши отца Лоренцо он пока знал плохо, но намеревался познакомиться поближе. С ушками. Под скрип половиц пальцы придушили деревянную бусину.
Что, черт возьми, значит это «хорошо»?!
Поморщился от накатившего раздражения, когда полумирянин щедрой рукой одарил Церковь согласием выполнять приказ своего духовника. Но сам уже смеялся себе! Ах, ты, сукин сын! Конечно, придешь. Иначе, какого дьявола, я расточаю тут божескую мудрость?! Вспыльчивый, но сдержанный Агилар умел копить титанические объемы гнева и изливать их нежданно и яростно. Это, пожалуй, была величайшая господня недоработка в его натуре. В общем-то, за время своего служения Гвидо заметил, что церковь – пристанище исключительных гордецов, сластолюбцев и скряг. Греховодники средней руки не нуждались в таких сложных приспособлениях для смирения духа. А потому, надо думать, они с братом Монтеро друг друга стоят вполне.
У фонтана Агилар  возник пару спустя – верхом. В этом бы не было нужды, если бы он не надеялся найти в руинах  весомые – не фигурально - улики. Чем черт ни шутит? Одет он был в простетский охотничий костюм, который толком под плащом и не разглядеть. А под уздцы волок за собой весьма ретивого молодого гнедока, любезно предоставленного местной епархией. Если и было в этом что-то злокозненное, то невозмутимо любезный вид  святого отца напрочь отрицал его соучастие в выборе резвого, но упрямого жеребчика. Светские сеньоры дают таким конькам звучные прозвища вроде «Любимчик дьявола» или «Бешенный», но приходского гнедого звали целомудренно и скромно:
- Это Рыбак, - кинул повод.
Иезуиты естественным образом  и не помыслили сообщить о своей операции и провале агента. Иначе им пришлось бы сменить название, устав ордена и всех его членов. «Как бы безнадежно ни провалился твой план, говори, что так и задумал. Кто знает, каков план был на самом деле?» Однако в епископской канцелярии работал писец, с удовольствием сочинявший доносы для Святейшей Инквизиции в надежде ускорить свой карьерный рост. Бедный этот человек ни как не мог взять в толк, что писцом он инквизиции куда полезнее. Талант так подслушивать и подглядывать – дар чудесный и не должен быть растрачен на наслаждении властью, тем более что она тлетворна и губительна для неокрепших душ. Потому соглядатай пока креп душой, а  сведения исправно поступали:
- Я знаю, что вы уже бывали в монастыре, граф, поэтому не отстанете.
Обаятельная улыбка падре, казалось, вот-вот маячила рядом и сверху, но миг спустя исчезла. Копыта его «яблочного» мерина уже мерили кривые, узкие улочки городского центра, сводчатые, когда хозяйки протягивают бельевые веревки между окнами вторых этажей так, что застиранные тряпки поласкают перья на шляпах всадников.
О мере своей осведомленности Агилар предпочел пока умолчать, оставляя спесивца осмысливать свои риски и раздувать страхи самостоятельно. Да и сам любил красочно приврать: на исповедях порой наслушаешься такого, что чувствуешь себя лишенным творческого воображения, застрявшего на срамном ведьминском поцелуе. А обвиняемым нет разницы, что отрицать, зато начало фантастических сюжетов приводит бедных людей в панику предчувствием их фантастического конца…

+1

10

А святой отец, как и полагалось приличному инквизитору, оказался не без сюрприза – верхом на коне, увернутый в темный плащ, он являл собой образ среднего горожанина, способного на что угодно. Именно такие невзрачные сеньоры могли в темноте зажать меж лошадей на узкой улочке зазевавшегося купчишку и, пока один закрывал тому рот, заглушая звуки грубой перчаткой, второй срезал с него обремененный золотом кошель. Или же черный плащ мог скрывать мундир стражника, несущего дозор и отставшего от сотоварищей, потому что заскочил к любовнице, чтобы в очередной раз одарить рогами ее муженька.
К слову сказать, на коне падре Агилар выглядел вполне браво, а не как собака на заборе, чего можно ожидать от рядового священника. Прямая спина, выдубленная выправкой не позволяла усомниться в его дворянском происхождении, и, видно, сплетни о его военном прошлом имели под собой не зыбкую почву.
Подхватив под уздцы приведенного ему жеребчика, норовившего  с норовом станцевать собственный танец и выстучать нетерпеливыми копытами свое мнение насчет господ, стремящихся взобраться ему на спину, Монтеро вскочил в седло, и, давая понять, что вольничать не позволит, крепкой рукой «собрал» заплясавшего под ним Рыбака. До руин, располагавшихся в центре Кордобы, было рукой подать, но коли дознаватель не желал топтать ноги и был согласен рисковать уведенными конокрадами лошадьми, молодого иезуита это не должно было заботить. Послав легким шенкелем жеребца вперед, чтобы обогнать ретивого священника, Фернан тут же получил «стрелу» в спину.
И это уже был не намек на смутные подозрения – отец Агилар весомо, как муху мухобойкой, попытался с замаха пришлепнуть ретивость графа сообщением о том, что в курсе его вылазки в руины. И волнительная интонация, с прохладой легкого бриза проскочившая в голосе его спутника, дала понять, что длинные языки местных иезуитских служек, приставленных к важным особам, были точно осведомлены о том, что не только любовь к старинным развалинам двигала Монтеро на недавней ночной прогулке в Сан-Жеронимо.
Но насколько глубока канава, выкопанная по его персону и сколь полна она грязи, судить пока было рано – шпионов у инквизиции было полно, и граф имел уверенность, что с пяток из них отирался на оргии, рьяно принося себя в жертву похотливых дьявольских плясок. Однако никто, кроме нанятого вора не видел его там – маски были отвратительны, но инкогнито хранили исправно. Но даже если Морель был пойман и допытан в казематах каленым железом или подкуплен звоном золота, тому нечего было рассказать о глубинах падения Монтеро, о которых знали лишь сам граф и его рыжеволосый инкуб.
А то, в чем Монтеро имел неосторожность признаться на исповеди, обрывками фраз могло только состыковаться в содомский грех, не более, который граф, как он бодро доложил исповеднику, успешно победил.
Однако, как человек, проведший в светском обществе и в лоне Ордена немало лет, молодой иезуит понимал, что в некоторых вопросах мало просто умело защищаться, а лучше всего приберечь и оружие для контратаки. Осведомленность брата Агилара, вывешенная им как флаг на захваченном донжоне, слишком вызывающе реяла. Но у любой крепости есть свои слабые места и отец Лоренцо должен был разузнать о них, пока Монтеро мелькал перед пронзительным взором дознавателя в качестве ложной мишени.

Руины замаячили перед ними осколками гнилого зуба, чернея провалами окон и больше напоминая разгромленный осадными орудиями бастион. Но оставшиеся крепкие каменные остовы выглядели так, будто готовились выдержать еще не один век, пустив корни глубоко в щедрые недра испанской земли. Граф не раз бывал тут в последнее время, но постоянно прокрадывался в ночной тьме, и не касаясь близко величия старинного монастыря днем. Копии карт с изображением ходов катакомб, втиснутые Монтеро за пазуху своего сюртука, по сути, были ему уже не нужны – основные артерии он изучил и мог ориентироваться, не глядя. Оставляя свои метки тщательно изучая установленные ловушки. Этого преимущества отец Агилар не имел, если вдруг с падре произойдет несчастный случай, иезуитское братство сможет лишь посожалеть о том, кто беззаветно служил святому делу.

Не доезжая до руин, Фернан остановил коня у одной из торговых лавок и велел высунувшему из-за двери нос пацану принести пару готовых факелов. Может, дознаватель и умел видеть как кошка в темноте, но Монтеро на своей шкуре опробовал слепой способ передвижения во чреве ходов под руинами. Оплатив приобретение – две палки с просмоленными головками, молодой иезуит вернулся к спутнику.
- Можем поручить мальчишке приютить наших лошадей, или вернуться из руин, обнаружив их пропажу.

+2

11

Понравилось, как вздернулся от слов, точно кнутом ужаленный поперек спины, вытянулся, поджался, опустил забрало  - гордую маску война Господня. Ощетинился, взвился в своем ранимом грехе и, наверняка, принялся искать пути отступления, обхода и нападения -  задумывать военные хитрости. Подмеченный в Фернане соревновательный боевой дух расчетов святого отца не подвел: веселый конек с первоапостольской кличкой дунул вперед и быстро запылил по дороге в обгон Агилара.  Тот был вполне доволен. В первую очередь он желал избавить себя от душеспасительных бесед по пути к монастырю. Или от еще более целительного созерцательного молчания. Молчать хорошо с теми, кому доверяешь и с кем успел сродниться уже каждой мыслью. С прочими молчание бывает тягостно. А то пошел бы пешком. Пешие прогулки полагал чудесным лекарством от всего. В особенности от вредных мыслей.   
Еще на встрече с патером Лоренцо заметил в графе-иезуите какую-то хваткую рачительность. Вот ему бы не в войны, а эдак  реликвии по стране собирать. Вот он бы собрал бы для своего прихода блестящую коллекцию, не хуже чем в римском соборе Святого Петра! Замечательный же талант, золото должно к рукам липнуть! Но нет. Все бы им драться. Не покидало Агилара  смутное ощущение напряжения в этом загадочном человеке. Как будто тот не наслаждается собой, а несет себя как тяжкое бремя. Возложил на себя испытание, обет, лишний долг?
Но ходу этим наблюдениям не давал. Не его скромное дело, кто и зачем служит Господу. Его дело – как.
- По вере вашей да будет вам, - улыбнулся, любуясь пасторальной картиной:  овечьи зеленые луга и черная громада монастыря тонет в пене дикого апельсинового цвета  – еще порядком ходу. До горизонта на склонах холмов виноградники Хименесов. За ними оливковая роща. Левее кладбище, туда забредают овцы и объедают с могил маргаритки. Душа отдыхает.
- Привяжу Родриго во дворе монастыря, уповая на Господа нашего, а ты, граф, если хочешь, оставляй. И посмотрим, чей первым уйдет с цыганами.
Улыбнулся без вызова. Но про себя подумал, что ежели найдут распятого кверху ногами – уже видал такое – труп вместе с крестом потащит сам Светлость Его.  На своей личной спине. Но и это думал без злости, разве что с затаенным весельем. И попросту ленился проделать пешком остаток пути. А еще понял, что находит любопытное удовольствие в том, чтобы поддевать сурового война Господня бытийными мелочами. И сам удивительным образом впадает от этого в некое расположение к Фернану. Но отнесся с легкомыслием.
- А факела – это дело! – одобрил, почуяв, как робеет мальчишка под его взглядом, стоило упомянуть Господа всуе.  – Стоит посмотреть и монастырские катакомбы?
Озорной проницательный взгляд снова  поддел забрало невозмутимости, желая выведать правду о ночных приключениях. Пацан и вовсе шуганулся, сообразив, куда направляются путники. Мало того, что место проклятое, так там еще и призраки воют в полнолуния: это каждый видел из местных с окраины! А в катакомбы - так сеньоры, поди, разбойники или контрабандисты, или могилы монастырские грабить будут. В общем, сбледнул с лица. Монеты за факела попробовал на зуб, хотя  те были вовсе медные, но, похоже, удовлетворился проверкой со всей солидностью знатного купца и сунул добычу за щеку. Однако мысль, что господа придут с поживой и, чего доброго, перережут всю его семью как свидетелей разбоя, уже не отпускала. Взъерошил волосы обеими пятернями. И протянул обратно уже было жадно ухваченный за край повод Рыбака, и без того недовольного остановкой и недостойным его торгом.
- Там тихо, благородные доны, в руинах-то. Только призраки. Да то ночью, - шкет перевел растерянный взгляд на факела, невольно складывая факты. – Но и те наших животных не пугают. А цыгане, извольте знать, стоят табором по другую сторону  реки. Никаких цыган здесь!
Заныл. На дворе лавки что-то с грохотом обвалилось, запричитала домашняя птица, Рыбак хватанул вправо от домов, вырвался и вскинулся на дыбы наперерез приближающейся повозке с овощами… За спиной тонко и испуганно заверещала баба. В тон подхватила запряженная овощами кобыла. Не иначе божий промысел.

+2

12

Монтеро все пытался понять, кто же норовистей гарцует – дознаватель или приведенный им конь? Оба как будто специально испытывали терпение графа – один елейным тоном, поминая Господа где надо и где не надо, и успевая между славословием втыкать воображаемые иглы под ногти молодого иезуита. А второй - нервно перетаптывая камни мостовой с таким рвением, словно намеревался расколоть их все.
Все время, пока святой отец вел душеспасительные беседы с сопляком, уцепившимся грязными, украшенными цыпками руками за повод графского скакуна, Фернан делал вид, что занят тем, что приторачивает купленные факелы к седлу, притягивая ременные петли и вслушиваясь не столько в слова своего спутника, сколько в интонации. Только с годами он оценил, насколько общение с иезуитами развивает слух - вскоре умеешь четко различать типы разговора: разговор, усыпляющий внимание, разговор-разведка, разговор-атака. Агилар умудрялся использовать все нюансы – незаметно выведывал, закидывал удочку и делал подсечку. Понимая, что основной рыбой сейчас является он, Монтеро сохранял отсутствующее выражение лица, возясь у стремян, старательно их подтягивая.

Однако слова мальчишки про призраков позабавили – он и не подозревает, небось, насколько близок был к истине. Ведь всего пару недель назад все окрестные призраки вышли на шабаш в старых развалинах. Или напротив – не только подозревает, а может, видел что лишнее? Монтеро принялся исподволь разглядывать паренька – но недолго. Короткого, оценивающего взгляда хватило на то, чтобы понять, что слишком неотесанный, не отмытый, неказистый для того, чтобы попасть в число нежных ночных фиалок, прислуживавших на балу у Сатаны. Те, словно выточенные из камня статуэтки, светились в лунном свете, были выхолены и знали, как вести себя с сеньорами. А этот разве что в носу не ковырял, разговаривая со священником. Покончив с факелами, Фернан сел верхом:
- Будь по-вашему, падре. – всем видом давая понять, что согласен продолжить прогулку на лошадях - ехать, так ехать. Еще не хватало терять время, выслушивая шепелявенье мальчишки про катакомбы. Монтеро мог и сам с закрытыми глазами провести по ним, жаль, признаться в том сейчас было неуместно. Брезгливо отвернувшись, когда щенок сунул за щеку монеты, запихнув заодно до половины и грязные пальцы, иезуит перевел взгляд на спутника – неужели святой отец получает удовольствие от этого разговора? Агилар вовсе не был похож на пастыря всех убогих и обойденных милостью Господней, а значит, это лишь удобная маска для сбора информации. Граф, собиравшийся вытянуть повод из мальчишечьих пальцев, остановился, скроив благостную гримасу  для изображения соучастия в разговоре. Оставалось надеяться, что дознавателю не придет в голову нанимать местного проводника по катакомбам, что несколько мешало бы делу взаимного проникновения в планы друг друга. Поэтому, когда пацан принялся скулить, выдавая страх, который не могла приглушить никакая жадность до залапанных чужими пальцами монет, Монтеро кивнул:
- Вот и отлично! Раз в руинах тихо… - может, там и было тихо, но в этом людском Содоме тишиной, несмотря на мирный день, и не пахло – в домишке вдруг загремело, загрохотало, закудахтало, а четвероногий дурень, ошибочно или намеренно представленный Агиларом графу в качестве верховой лошади, задрожав всей шкурой, дернул прочь, вырвавшись из рук мальчишки. Уж какие он лелеял намерения – покончить со своей никчемной лошажьей жизнью или с жизнью графа, невольно ставшего воплощением человеческих грехов, взгроможденных на натруженную конскую спину – то осталось неведомым, так как Монтеро, используя свой опыт наездника, пришлось выразить несогласие насчет встречи с повозкой зеленщика. Припав к шее вздыбленного жеребца, он сильным шенкелем послал его вперед, вынуждая опуститься с небес, где тот пытался в вожделении зависнуть, на городскую мостовую. Ошеломленный толчком Рыбак, в самый последний момент успел убраться с дороги возка, а Фернан, снова взяв его в строгую сборку, направил на путь истинный – к отцу Агилару.
- Поехали! – он не собирался скрывать раздражение, если не сказать больше. – И впредь, приказывайте конюхам хорошо выбегивать застоявшуюся лошадь, прежде чем ставить ее под всадника.
Не давая больше шанса ни дознавателю, ни жеребцу, Монтеро решительно направил коня рысью в сторону руин.
Добравшись туда – он намеренно не оглядывался, чтобы удостовериться, следует ли позади святой отец - граф, делая вид, что не слишком хорошо помнит, где вход в руины, слез с коня, привязывая его к кусту так, чтобы лошадь могла дотянуться до травы. Чуть освободив подпругу и отстегнув мундштук, он хлопнул гнедого по спине, успокаивая:
- Надеюсь, ты сам за себя постоишь. – может, это и показалось кощунством отцу Агилару, больше рассчитывавшему на Бога, но Монтеро в этом смысле был более земным человеком.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-03-27 06:11:13)

+1

13

Нельзя сказать, что один Рыбак впечатлился шумом.  Ридриго тоже взбрыкнул, заржал,  нервно заерзал под седлом, а уж получив неожиданную поддержку в лице – морде – собрата,  и вовсе решил, что нынче вольница: мотанулся в сторонку, покосил влажным глазом на телегу и, видать, приметив хорошенькую кобылку – а что? Агилар и  сам был не прочь упитанных стряпух!  – решил произвести на даму наилучшее впечатление, отгорцевав  непосредственно к ее овощам. Возвращая коня в лоно послушания, отче нежно обещал его кастрировать во славу Божию. Но граф  уже пылил по дороге, унимая нервический всплеск своего жеребчика наилучшим средством – вольным галопом. Тяжкий труд или хорошая драка унимают гнев и у адамовых отпрысков. На вольный приказ, брошенный, хочется верить, в сердцах, Агилар только улыбку затаил, как умел, в уголках губ и под ресницами – вкрадчивую.  Больше труда и драк. Это поправляет характеры.
- Сейчас брат Фернар истребит всех призраков в руинах, и больше они вас не побеспокоят, - обещал парнишке, который заметался теперь между шумом в лавке и необходимостью вернуться, чтобы помочь отцу, и загадочными незнакомцами.
Повернул и поехал следом, разрешив дилемму пацаненка. Пусть и соседям расскажет. Кордоба живет слухами, как всякий провинциальный городишка. Все же Агилар был не таким уж дурным пастором для этих людей. Где-то в тайниках своей души он горячо любил и легко принимал этот безмысленный, неумытый люд. Все они были от мала до велика на одно лицо: мужчины и женщины – дети. Все искали церкви родительского принятия, родительского диктата,  наставления, утешения и порки. Никто – понимания собственной сущности и спасения. И здесь Агилар был с ними заодно. Он не искал спасения, старался не задумываться над посмертием, делая свое дело. Любил свое здесь и сейчас. Эту набегающую от жары хмурость с грядущим к ночи дождем, этих овец, истребляющих кладбище, этого ретивого как жеребец иезуита, очарованного сладостью своего греха… Единственное средство избавиться от искушения – поддаться ему, а после покаяться. Это он выучил еще со младых ногтей, когда существеннее яблок в церковном саду ничего и не умел желать. Тогда отлеживаясь под розгой, вспоминал сахарный привкус и постанывал драматично, чтобы у наказующего монаха не возникало сомнений в успешности искупления. Авось пороть надоест и скосит десяток ударов. С тех пор запомнил, что лучше украсть и отмолить прощение, чем не украсть и не иметь.
Доехал неспешно, давая графу возможность осмотреться.
- Не угодно ли оставить конька у центральных дверей обители? – глядел с добрым лукавством. Только рукой махнул в ту сторону, где – и Монтеро это знал – принимали ночью гостей.  Но сам опасался, как бы не пришлось удирать. Если верить исповеди брата Себастияна, на оргии были не только мальчики-служки – отдельная головная боль для следствия – но и охрана. И тут предпочитал перестраховаться. Наверняка, этих людей здесь уже нет, как, впрочем, нет никого. Но чем черт не шутит? Во всяком случае, описанных монашком воинов никто в городе не видел. Возможно, они ушли  лабиринтом в порт или ночными улицами.  А если нет? Точное число этих людей инквизитор не знал, их силы тоже предполагал едва ли. Верит опьяненному и испуганному юноше можно, но нужно делать скидку на страх и неведение.
Итак, печальная громада обгорелого монастыря возвышалась над ними монументом людскому суеверному страха. И вряд ли иной архитектурный ансамбль справился бы с этой миссией с большим блеском. Размытая дождями гарь въелась в мягкую породу и придавала стенам угрожающий оттенок свинца.
-  Если верить нашим сведениям, здесь гостей принимали, и в сопровождении слуг они  удались под своды монастыря.
Проговаривал флегматично и больше для себя, восстанавливая картину, чем для Фернана:
- Не проследовать ли нам тропой блудодеев?  - распахнул высокие двери предлагая графу войти.
Каменные плиты действительно были недавно выметены и укрыты свежим слоем пыли, принесенной ветрами с полей. Но ней не было никаких следов. По крайней мере, этим входом никто не пользовался уже пару недель.
-Должно быть, наши греховодники использовали какие-то секретные пароли или знаки. Что-то, что позволяло им беспрепятственно приникать внутрь.
Не планировал быть более внимательным, чем при обычном осмотре на пиру с отравлением. Подозреваемых – можно взять любого. А свидетельства были нужны солидные и впечатляющие.  Иначе дело удобнее представить изгнанием дьявола из руин и объявить о восстановлении монастыря, так что любые сборища здесь закончатся сами собой. Естественным образом, решать это будет глава местного отделения Святой Инквизиции, по всей вероятности, обсудив с епископом: от кого из местных грандов  предпочтительнее взять деньгами и землями, а кто Святую матерь ничем не порадует кроме жаркого пламени.

+1

14

Успев чуть охолонуть за несколько минут скачки, Монтеро взял себя в руки – не время и не место столь «нараспашку» реагировать, так не заметишь, как выдашь лишнее бдительному глазу или слуху святого отца, поднаторевшего ловить людей на их ошибках. А ошибки перед инквизицией – прямой путь на костер. И без того осведомленность отца Агилара «радовала» - куда ни кинь, как прыткий падре уже оказывался в теме происходящего: к примеру, его прямой указующий перст идеально точно ткнул в сторону центрального входа, словно не граф, а сам святой отец видел некие карты или провел бурную ночь на сатанинской оргии. А может, и провел, а сейчас делает вид, что собирается изучать происшествие?
Монтеро припомнил несколько листов чужих писем, которые ловкие пальцы Мореля сумели извлечь из карманов и из-за подкладов чужих одежд. Имен там было немного, но кое-какие вели к порогам очень знатных особ, позволяя выстроить для них лесенку на эшафот. Конечно, никто в открытую не писал ничего против церкви или королевской власти, но само нахождение этих персон на оргии, которую собирала столь претенциозная личность, как Малатеста, были весомыми полешками в костер грешников. Именно поэтому молодой иезуит решил придержать такие козыри при себе, не выдавая Агилару бесценную информацию, как возможную монету для будущих торгов.
- Вам так хорошо известна тропа блудодеев, святой отец? – ни грамма насмешки, лишь почтительное удивление, когда вошли в знакомые врата развалин внутреннего дворика, каменная кладка которого зеленела былинками пробившейся меж плит свежей травы. Прижав в подмышке пару факелов, Фернан уже не спешил, как давеча, погоняя коня – одно дело проявлять прыть на известной всем дороге, другое – выказывать лишнюю осведомленность в опасном деле. Пусть Алигар играет первую скрипку – ему это по душе и по чину, заодно и Монтеро удобней. Он всего лишь присматривает, а не обязан лезть в пекло. А пекло он как раз приготовил лично. За пару недель, которые граф провел в катакомбах после знаменательной ночи, он прошел все изгибы подземелий шаг за шагом, сверяясь с картами и изучая ловушки, которых обнаружил немало – намного больше того, что было помечено на пожелтелой старой бумаге. А несколько даже восстановил, смазав металлические детали, присоединив новые веревки взамен сгнивших, приладив деревянные основы, вместо источенных древогрызами. И без того смертельные ходы стали вдвойне опасней. Агенты доносили, что через пару недель возможна новая оргия, и если на прошлой Малатеста не присутствовал, то на будущую - планирует прибыть лично.

Пробираясь следом за Агиларом и слушая его рассуждения, Монтеро поддакивал, кхекал, кивал, а сам, одновременно, боролся с воспоминаниями о том, как впервые оказался здесь. Ночная обитель и дневная – выглядели совершенно по-разному. Ушел дьявольский флер бешенства факельных теней на сквозняке, исчезли запахи трав, будивших в собравшихся неистовство плоти, не было и самих адептов сатаны, отчаянно предающихся греху как в последний раз. Как раз на том месте, где стоял Агилар, Фернану вспомнился крепкий мужчина, вздевавший на свой увитый венами член более молодого любовника, скулившего как щенок. А ведь граф так старался ни на кого не смотреть – как только запомнилось все, да еще в отвратительных деталях? Конечно, проклятое зелье – оно не оставляло выбора и разум тонул в чувственных образах чужих страстей. Постаравшись, чтобы его спутник не заметил его состояния, Монтеро отвернулся, принимаясь разглядывать алтарь. Но и тут его настигали воспоминания – золотистый Агнец, поднимающийся на каменное ложе.
- Отче наш… - почти неслышно, про себя, заперебирал граф молитвенные строки, отгоняя соблазн, от которого только что вроде бы избавился.
- Ничего интересного. Пойдемте дальше. Где-то должен быть входы в катакомбы и кельи. Возможно, там могло что-то остаться.
Проходясь вдоль стен, молодей иезуит сунулся в первый попавшийся проход – он точно знал, что это выход к катакомбам – пока силы еще были, стоило пройтись по ним, преодолев самую сложную часть дороги. Взгляд на Агилара – тот выглядел вполне подтянутым и своей выправкой не оставлял сомнений в способности к долгому и сложному делу. А целеустремленность, являвшаяся на лицо, подтверждала, что он, не чураясь грязи и усталости, пойдет до конца. Если не остановят.
Катакомбы дыхнули в лицо знакомой затхлостью и Монтеро, поморщившись, обернулся к спутнику, молча спрашивая согласия. Если идти вглубь, следовало зажечь факелы.

+1

15

Не любил, когда спрашивают дважды. Во всяком случае, те, кого он не подозревал в умственном недуге. Складывалось неприятное ощущение, что проверяют пословно. Ждут, когда споткнешься? Оно особенно неприятное, когда споткнуться ты можешь, если приходится блефовать или же сочинять на месте. Но сейчас сочинять не приходилось. А потому в забывчивости графа виделось волнение. Одна из его скверных шуток, выбивать из памяти пугающие моменты, точно камушки из кладки, в надежде обрушить всю сену, позволяя забыть все несчастное происшествие. Таких потерявших память от видел в богадельнях, обезумевшими после трагических потерь.
Остановившись под куполом погорелой часовни, падре рассматривал Монтеро. Не скупясь, не скрываясь. Долго.  Долго как течет с ложки густой и горький горный мед, карий, душистый. И если бы кто-то мог заподозрить инквизитора в содомском грехе, этот момент можно было бы счесть предложением. Иезуит так естественно вписывался в эти камни, в эти колонны, дыры в проваленных стенах, свежую травяную поросль.
- Мы получили донос. Очень подробный, - внимательные черные глаза Агилара потянули темень из зрачков напротив. – Достаточно подробный, чтобы я знал, где вход.
Улыбка возникла неожиданно и ярко, как вспыхивает луч солнца между густых туч, молниеносно стирая напряжение предыдущих секунд.
-Мне кажется, я упоминал.
Он, конечно, упоминал у отца Лоренцо и позднее.
- Чем вы взволнованы, брат?
Неприятная и настойчивая манера Агилара чередовать обращения могла вывести из себя любого, граф был ему «ты», а брат, стало быть, «вы». Не иначе он стремился, может быть, не вполне осознанно, подчеркнуть примат церкви над знатью. Возможно. Или это была часть интонации, мелодики обращения. Хитроумная манера выпытывать желаемое, поочередно конфронтируя и втираясь в доверие?
Обследование стоило начать с монастырской трапезной и примыкающей кухни, если он попросту искал следы пребывания здесь людей, наслаждавшихся жизнью. Чревоугодие утаить сложнее, чем маркие пятна спермы и следы рвоты на стенах. На алтарном возвышении не значилось перевернутого креста, да и трупов здесь не было видно. Значит, все гости воротились домой целехоньки. И ни одного доноса. Ни одной исповеди за целый год или сколько все это длится? Феноменально. Кто бы ни стоял во главе этой секты, он умел воздействовать на людей. А потому довериться Монтеро, побывавшему на оргии, было опасно. Зачем идти в катакомбы? Уж где точно нет ни следов зелий, ни бумаг, ни предметов культа, которые могли бы послужить уликами в этом деле, так это в подземных лазах…
Улыбка обрела напряженное очертание, точно выточенная из камня. Нет места, где легче убить человека и скрыть следы. Желает ли Лоренцо избавиться от инквизитора с этим расследованием руками своего птенца. Или это личные планы графа?  Или напротив, он знает что-то, о чем не желает говорить, чтобы не изобличить себя, но готов показать это?  Многократно клял себя за веру в людей, но предпочитал верить. Плащ приторочил к седлу и оставил во дворе с Родригу. Если кто-то уведет коня, плащ будет самой смешной потерей. И теперь граф мог выяснить, что одет падре, как всякий горожанин, отправляющийся в дорогу, просто и немарко. И оружие у него было такое же городское – наваха и мачете. Топор был хорош, но нож для сбора тростника удобнее. Конечно, шпаги священнику не полагалось. Зато вместо ремня в несколько оборотов обмотан был тонкой, но прочной бечевкой: старые перекрытия, можно где и подзастрять.
Могло показаться, что святой отец не готовился к приключениям серьезней сбора остатков яда с посуды. Да так оно собственно и было.
- Пойдем, брат. Что именно ты хочешь показать мне? – внимательное участие исповедника обличало вежливо, но неприкрыто.

+2

16

В Книге Бытия описана опрометчивость жены Лота, несмотря на запрет, оглянувшейся назад и в наказание окаменевшей, превратившись в соляной столб. А графу, обернувшемуся перед входом в подземелья, окаменеть не удалось, и оставалось лишь утешаться тем, что он как воин, встретил опасность грудью. Дразнил Агилара – намеренно дразнил, стоило признать правду, нанося уколы для проверки чувствительности совести дознавателя. Но парировал святой отец отменно – выкованный иезуитской школой, на добрый десяток лет старше Монтеро, он и опыта в скрытной борьбе имел на столько же лет поболее. И граф в иную минуту ощущал себя мальцом, развлечения ради кидающим ранетки в сидящего у забора огромного добродушного пса. Не обращая ни на кого внимания, тот почесывается, лениво выкусывая блох из шерсти, но стоит одной ранетке больно щелкнуть его по влажному носу, как псина, вздыбясь, срывается с места и в несколько прыжков настигает обидчика, чьи штаны тут же ощущают на себе крепость собачьих зубов.
Падре Агилар никоим образом на пса не был похож, но темный взгляд карих глаз таил в себе такую же глубинную доброту, которая в борьбе с греховным злом могла за себя постоять с лихвой. И сейчас чистый взор отца Гвидо растекался сладкой патокой по Монтеро, неизбежно просачиваясь через поры куда-то внутрь его тела и души.
Знает он, где вход… а смотрит, будто знает, где вход в меня, в самую душу…
Поборов первое отчаянное желание прикрыться – столь же странными откровенными взглядами была полна та развратная ночь – Фернан машинально дернул за крючок, скреплявший ворот плаща, расстегивая его. Духота мягким, потным облаком вмиг навалилась откуда-то сверху, придавливая к каменному полу и мешая дышать. Скинув плащ тяжелой тряпкой на каменный пьедестал, бывший когда-то церковной скамьей, Монтеро покачал головой – не липкий ли флер взора своего недавнего исповедника стряхивал? Под рубахой, кожа, содранная веригами, не надетыми сегодня, засаднила болью.
- Такие места поневоле волнуют – разве в вас оскверненная святыня не вызывает волнение? – а давайте-ка, святой отец, признайтесь, что вас не трогает святотатство, не коробит мысль о шабаше, что творился в руинах бывшего пристанища Бога. Может, молодой иезуит и не блистал идеальными навыками старшего собрата, но старался не выдавать фальшивых нот. – Пойдемте, спустимся в самые глубины – полагаю, что глава секты позаботился о том, чтобы не путаться под ногами у общего входа. Скорей всего Малатеста и его прислужники проложили для себя запасную дорогу, чтобы суметь ускользнуть в случае необходимости. И этот путь может вести через катакомбы. Пройдя их, мы сможем найти, откуда они входили извне. Возможно, там как раз есть следы лошадей, которые укажут нужное направление.

Достав из поясной сумы кремень и кресало, граф зажег оба факела, передав один из них Агилару. Память четко рисовала Монтеро места, где он обновлял ловушки – если святой отец и дальше продолжит попытки изводить его подозрительными намеками, возможно, последователи Малатесты во время следующей оргии найдут следы их пребывания – например, лужу крови неосторожного отца Гвидо, рьяно расследовавшего дела секты и наткнувшегося на ловушку.
Шагнув вперед, Фернан повел падре вперед – ловушки стояли не у входа, да и не в каждом ответвлении. Давая понять, что он доверяет дознавателю свою спину, Монтеро все же шел так, чтобы оставаться почти рядом с Агиларом и краем глаза видеть его движения – наваха и мачете святого отца призывали к бдительности, хотя любимая пара кинжалов графа и его ядовитое кольцо наличествовали на его персоне.
- И что же говорилось в том доносе, брат? – невинное любопытство или интерес того, кто намеревался взвалить на себя непосильную ношу борьбы с грешниками – пусть отец Гвидо, если желает, расшифровывает его вопрос как угодно, но Фернан не видел препятствий для ответа, коли у них общее дело.

Катакомбы радовали постоянством – ходы снова были затянуты паутиной, плавившейся в факельном огне, под ногами, там, где каменная кладка уже «заросла» налетом земли, из-за проступавшей воды, грязь чавкала под сапогами, заставляя исследователей скользить. Прислушиваясь к дыханию Агилара, Монтеро старался выбирать дорогу так, чтобы не выйти к термам – это место принадлежало только им с рыжим инкубом, а, кроме того, опасность выдать себя там проницательному взгляду старшего иезуита была велика.

+2

17

- Я бы не назвал свои чувства волнением. Или тревогой. Эту руины слишком давно руины, здесь вызрело много зла. А места скопления зла привлекают очищающий огонь сами собой.
Иной раз он любил цитировать из Молота ведьм, но часто попросту переосмысливал отрывки для собственных нужд: не человек должен служить книге, а книга человеку.
- Кто-то оскверняет души наших прихожан, и это источник моего разумного гнева. Господь направляет каждого в Крестовый поход по силам его. Так говорит наш духовник.
Глава инквизиции. Известно, что он исповедует всех дознавателей лично. Однако разумный гнев пастора, если и мел место, то пылкостью не отличался. В матовых зрачках падре открытою пастью скалилась железная дева манящая, как сирены у мыса Пелор.
- Кто-то не в силах уйти дальше своей души. Кто-то в душе своей делает бОльшую работу, чем все мирские завоеватели.
Не мешал графу поджигать факела. Тот казался человеком за замкнутости независимым, и нарушать его ритуалы не было нужды.
- Малатеста, – покатал имя на языке. Падре Лоренцо конечно, исчерпывающе изложил задачу. Тем более на Малатесту давно поступила ориентировка из Италии.
Кажется, пропустил удивительную уверенность в голосе Монтеро, когда тот вещал о катакомбах.
- Один из монахов возвращался из Кадиса и заночевал в этих руинах, ожидая встретить здесь больше приюта, чем в городе, который к ночи наполняется пьяными махо. Но приключилось полнолуние. И он стал невольным свидетелем встречи дьявольской секты. Счел своим долгом рассмотреть действо и участников. О чем написал подробное свидетельство.
Не назовем его доносом. Скорее исповедью.
-Поэтому, где вход, и как происходила встреча, я и отец Лоренцо знаем в прескверных деталях. Вы желаете о них услышать?
Он следовал за графом в темени спутанных коридоров. Воздух на удивление не был здесь затхлым. Лабиринтами пользовались и духовые норы прочистили. Или так хорошо они были сработаны монахами, что даже слегка тянуло сквозняком. Пахло землей и сыростью. Подгнивающими корнями, как это часто бывает в землянках. Часть стен - еще римской постройки, и там потолки были достаточно высоки, чтобы Агилар не мог достать их кончиками пальцев, даже встав на носки. Часть строилась монахами позже, там своды были ниже и уже, кладка  - грубее. Другие же словно кротовьи норы не были выложены камнями вовсе. Вероятно, эти тропы рыли контрабандисты.  Какие-то ходы могли вывести к берегу Гвадалквивира.
- Кроме того нам стало известно, что за Малатестой недавно посылал агента один из орденов, но судя по всему тот явился ни с чем.
Голос не дрогнул. Выдавать информаторов Агилар не планировал. Товар редкий, на всякого неловкого охотника не наберешься ловких осведомителей. Воздух как будто сгустился,  и потянуло знакомым духом покойницкой. Но осознал он это не сразу. Не раньше, чем алые блики на стенах совершили кульбит, перевернулись и рухнули вниз, погружая коридор в сумрак. Запружинили, закачались. И глазам святого отца предстала любопытнейшая картина. На повороте в боковой коридор, куда было устремился иезуит, зияла дыра. Вернее правильной квадратной формы глубокий колодец – памятник римской архитектуре. Над колодцем весел мертвец и внимательными широко распахнутыми, хоть и закатившимися глазами смотре непосредственно в лицо священнику. Агилар перекрестился. Труп был совершено свежим. Глаза не успели потерять блеск. Если откуда и дышало мертвечиной, то со дна ямы. Вероятно, труп этот здесь не первый, а первый, вернее, последний, был не таким уж давним. Может, с полнолуния? Мавр был широк в плечах, по виду суров, тщательно выбрит. На ногах у него были сапоги на восточный манер, а на бедрах широкие шаровары под кушак. Могучий торс расписан тушью под кожей богопротивными письменами и алхимическими знаками. Во всяком случае, что-то Агилар разглядел в сумрачном свете, который теперь озарял мавра снизу. Падре заглянул вглубь колодца. Должно быть, когда-то здесь был настил, прячущий ловушку, но покойный столкнул его вниз, попав в силок. Веревка врезалась в мощную шею, выдавив из сломанной гортани язык. Очевидно, наверху под потолком, который тонул во мраке, таилась перекладина или скорее ворот. Второй конец веревки тоже служил силком, но то ли покойник сбил механизм, то ли граф был так ловок и осторожен, что успел отпрыгнуть в последний момент, но в силок Монтеро попал ногой, удавка стиснула щиколотку в обхват сапога, и теперь  Фернан висел вниз головой в жерле колодца, как Повешенный в картах Таро, к которым прибегают восточные маги. Зато факел не выронил. И теперь мог в свое удовольствие разглядывать труп на дне.
- Есть на дне что-то ценное, за чем нам стоит спуститься? – поинтересовался, перехватывая веревку, чтобы вытащить спутника раньше, чем та оборвется. Судя потому, что в ловушку попался кто-то из охраны беглого графа-чернокнижника, о ней никому не было известно, и пенька могла истлеть за давностью лет.
- Брат, вас доставать? – если это и была шутка, то голос Агилара сохранял здоровую невозмутимость.

+3

18

А про заночевавшего в руинах монаха, случайно ставшего свидетелем оргии, Агилар конечно соврал. Отец Лоренцо недавно намекнул Монтеро, что один не слишком стойкий во благости брат поддался блуду, оскоромившись по самые грешные яйца, и только то, что решил он искренне покаяться в содеянном грехе и поклялся помогать в возможном опознании соучастников разврата, спасло его от объятий костра, менее жарких, чем те, кои он познал в ту ночь. Фернан и сам мог подтвердить, что пару недель назад в посетителей шабаша посредством зелий вливался такой адский огонь, что и самому папе Римскому с помощью сонма призывов ко всем святым не устоять бы против соблазнов, приготовленных Малатестой своим последователям. И обвинить монаха в отсутствии стойкости он бы не решился, ибо сам был грешен. Но зачем отцу дознавателю надо было лгать, что монах забрел туда случайно? Не был же дознаватель столь наивен, что поверил в такое. Попасть в день оргии в руины, никем не замеченным, можно было только хорошо подготовившемуся искателю приключений, умельцу на все руки, вроде нанятого им вора Мореля.

Так что, стоило подумать – не проверял ли Агилар, не начнет ли Фернан возражать или просто взглядом не выдаст большую осведомленность, чем собирался выказать? Разума падре Гвидо таил не меньше ловушек, чем коридоры катакомб, и горячему нравом графу стоило усилий вовремя закусывать во рту узду, чтобы не открыться, как в бою, подставившись по неосмотрительности. И вот опять – новая попытка Агилара попасть кулаком под дых – «агенту-неудачнику» пришлось заторопиться вперед, утрачивая бдительность и норовя сделать вид, что отвлекся и не расслышал фразу с намеком. А торопился зря – его спутник, более осмотрительный и хладнокровный, не выказывающий лишней прыти, успел разглядеть черный труп во тьме коридора, и колодец, скалившийся опасным провалом узкой горловины, куда чуть не угодил Монтеро, если б припасенный для неосторожного путника веревочный капкан не заставил его взмыть под потолок.

Свернувший первым за поворот Агилар невольно прикрыл собой обзор и граф, норовивший не отстать и вырваться вперед, попался как неопытный щенок. Встряхнуло его, быстро вставляя мозги на место – уже было не до детских игралок наперегонки с дознавателем. И теперь, как младенец, привязанный пуповиной к матери, молодой иезуит был прикреплен веревкой к чреву катакомб, болтаясь беспомощной марионеткой, у которой осталась лишь одна нитка, дающая ей жизнь. Капли ледяного пота мгновенной росой увлажнили его лоб и, как по сталактиту, пробежав по нему, скатилась вниз…
Если спасусь, убью Агилара за этот вопрос! Прости меня, Господи за эти грешные мысли...
Не о том бы думать в такую минуту. Судорожно сжимавшая факел повлажневшая рука дернулась – Монтеро пытался перекреститься, но не моглось, а слова молитвы вышибло из памяти как от удара кузнечным молотом по черепу.
- «Отче наш…» Доставайте уже… - зубы удалось сцепить, чтобы они не клацнули – не смотреть бы вниз, но жерло казавшегося бездонным колодца притягивало взгляд. Судя по тому, что удалось высветить пламеневшей головке факела, оборвись сейчас старая веревка, и жизнь графа окончилась бы в один миг. Стараясь не дергаться и даже разговаривать едва слышно – кто его знает, какова прочность вервия – Фернан процедил сквозь зубы, - Внизу груда костей и если вы уверены, что не желаете добавить к ним еще несколько десятков – сделайте что-нибудь…

Постаравшись, чтобы просьба не очень была  похожа на мольбу, Монтеро замер, переводя дыхание. Кровь, прилившая к голове, непрерывным грохотом туземных там-тамов колотилась в виски, а глаза, налившиеся ею, казалось, готовы лопнуть от напряжения. Не желая больше созерцать расширепившийся под ним зев ловушки, посланец отца Лоренцо отшвырнул от себя факел, шлепнувшийся рядом с Агиларом. Так и обе руки свободны – вдруг придется хвататься за край ямы, и вес, оттягивавший веревку, пусть не на много, но облегчился.

+1

19

Смотреть на покойника всегда неприятно, и Агилар был лично заинтересован в том, чтобы спустить того в колодец, поднимая вместо него хорошенько взболтанного  Монтеро. Иезуит, по крайней мере, выглядел симпатично – особенно глядя на святого отца хорошо отчерченными крепкими ягодицами -  и не пах. Во всяком случае, не так уж сильно пах, если сравнивать. И не разлагался. В общем, у графа были козыри, когда падре решал, каким образом перебираться через колодец ему самому. Перепрыгнуть не представлялось возможным. В ширину ров был больше роста высокого мужчины.
И можно было бы последовать дальше  в темное нутро катакомб – другой дорогой, и, может быть, такое решение представлялось бы иным путникам наилучшим. Но инквизиторы были здесь с миссией условно предполагающей риск. А в дальнем конце коридора как раз через труп от Агилара мазнул по каменной кладке свет чужого факела. Кто бы это ни был, упустить его было нельзя.  Коридоры были здесь достаточно узкими, чтобы не столкнуться одновременно с более чем парой противников, а это сводило к паре любое число. Можно конечно бежать, прятаться выжидать и следить. Но разумный гнев инквизитора требовал менее тщедушных решений. Он подергал веревку,  пенька  внушала некоторую - с божьей помощью - надежду. Перехватил факела в одну руку.
- Я воспользуюсь вашим превосходным телом, брат!
Не могу отказать себе в удовольствии.
Ухватив за плечи, рывком обрушил вниз труп, вал наверху крутанулся, вздергивая графа. За этот миг пастор успел взять небольшой разбег и, обняв бедра иезуита, вместе с ним качнулся над колодцем, перелетая на другую сторону. Отпущенные факела разметались в разные стороны, но продолжали гореть. Вервие с треском лопнуло, и церковники кувырком покатились по коридору прямо под ноги нагрянувшим гостям. Как верно заметил святой отец, их действительно было двое. Во всяком случае, на обозримом отрезке коридора. Один нес факел чуть больше тех, что Фернан купил в придорожной лавке.  Одеты они были по местной моде: сапоги, шаровары, татуировки. Отметил себе, что ни жилетов на восточный манер, ни плащей эти люди не носят. Очевидно, они привычны к холоду и не страдают от местной сырости. За спиной тяжелым  выходом ухнул в яму повешенный.
Мир крутанулся через себя, каменный пол неприятно впечатался шестеренки камушков в хребет, мимо по правую руку пронеслась вспышка факела, полыхавшего на полу, конечности графа нарушали изящество вращения, но лишь упершись взглядом в возвышающегося над ним мавра, Агилар осознал всю неприятность происходящего.
- Правый – мой.
Стражи тоже не ожидали торжественной встречи и помедлили, пытаясь сообразить, зачем два с виду приличных испанца катаются по полу в местных катакомбах. Это промедление позволило святому отцу дотянуться до ближайшего факела и метнуть его в лицо незнакомцу, несущему пламенник. Тот взвыл и выронил свою ношу, инстинктивно прикрывая глаза от огня. Поднимавшийся в земли священник подхватил чужой факел и, пользуясь временным ослеплением противника, запалил его шелковые штаны. Мавр заорал, заметался, и Агилару оставалось только  пропустить его мимо к яме. И посодействовать, задавая верную траекторию толчком в широкую спину. Второго стражника он благоразумно оставил Монтеро, полагая, что вопросы доверия можно решать сразу после вопросов жизни и смерти, но не следить не мог. Лишь на мгновение позволил себе отвернуться, выпроваживая орущего  еретика в колодец. Опасался, что граф все же на стороне Малатесты – вдруг дал сбежать намерено, послушав посулов? – или у падре Лоренце план похлеще банального бегства распутника. В колодце, давя сапогами труп и кости, выл и бесновался поджаренной стражник. На его крики не могли не явиться, если здесь еще были люди.
- Нужен пленник.
Эти люди откуда-то явились. Значит где-то у них гнездо. И в гнезде этом может ящером сидеть глава их богомерзкой секты! Если погорелец выживет и способен понимать по-испански, то  он ждет своего допроса в яме. Вряд ли он  захочет там умирать вместе с соратником.
Шаги в проходе и оклики послышались очень быстро, должно быть, здесь ждали и других рабочих ловушек.  Не успел патер обернуться, как место в проходе вновь оказалось занято. На этот раз у церковника было время вырвать из ножен мачете. Сталь лязгнула и вспорола воздух неожиданным, непривычным маневром. Привыкший к шпаге Монтеро да и мавры, обученные сабельному бою, едва ли ждали, что можно рубить людей как сахарный тростник. Это сбивало с толку. Еще в детстве ярмарочная колдунья  бросила мальчишке-беглецу за церковных забор, что у того восемь линий жизни на руке. С тех пор он плохо умел бояться, хоть и не верил сомнительной хиромантке. А хорошо сделанное внушение стоит дорогого.

+1

20

Бывают мгновения, когда вся прошлая жизнь пролетает перед глазами, но стараниями брата Агилара, одну из таких минут Монтеро пришлось вычеркнуть из жизни нынешней. Едва только молитва, читаемая им про себя, начала свое благотворительное воздействие на разум графа, уже не чаявшего целым и невредимым выбраться из передряги, как громко озвученное желание отца дознавателя воспользоваться его телом, смутило дух молодого иезуита, мысленно предававшего себя в несколько иные руки – руки Божьи. Не успев выразить вслух неодобрение сомнительным в моральном и практическом планах намерениям отца Гвидо, Фернан, оказался снесенным с места страдания своим спутником, оказавшимся на редкость ловким для священника. Как огромная летучая мышь с огненными когтями-факелами, Агилар, делая из них обоих огромный маятник, разбежавшись, вцепился в Монтеро, едва не утыкаясь лицом в его пах – даром, что попавший в ловушку иезуит висел вниз головой. Треск, изданный многострадальной веревкой, годы гнившей в подземельях, показался тогда последним звуком, услышанным в этом бренном мире и оттого, даже жесткое приземление принесло восторженную радость бытия от ощущения болезненности удара о каменную поверхность пола, что явно говорило о наличия жизни в теле.   

Кажется, восторг по поводу обретения возможности жить дальше, Фернан выразил несколькими не совсем приличными фразами, относившимися не конкретно к святому отцу, вынувшему его из петли своеобразным способом, а к обстоятельствам в принципе. Однако оказалось, что даже будучи перенесенными судьбой через опасное жерло дыры в полу, они не достигли тихой гавани, а как рыбы, потрепанные и выброшенные жестоким штормом на сушу, будут вынуждены отбиваться от нежданных чаек – мавры Малатесты были опознаны Монтеро в качестве врагов за пару секунд до приземления.

Крик Агилара, как камень, казалось, упал где-то в отдалении от сознания графа, но воинская выправка молодого последователя Игнатия Лойолы сказывалась не только в прямой спине и широких плечах, но и в умении четко следовать приказам. Тем более, когда они весьма толковы и против их выполнения граф не имел возражений. Удачный полет подсобил намерениям Монтеро – в отличие от своего спутника, опустившегося на пол раньше, он на скорости сделал перекат вперед, сбивая с ног нависавшего над ним чернокожего воина. И пока тот рушился на Фернана, обдавая жаром рельефного, словно высеченного из темного мрамора тела, граф вспорол ему живот, выхваченным у него же из-за пояса коротким кинжалом, по форме напоминавшим ятаган.

Оба излюбленных кинжала самого Монтеро привычно покоились за голенищем сапога и в поясном чехле. Шпагу в поход он брать не стал, решив заменить ее длинным, дюймов пятнадцати, охотничьим ножом, способным проникнуть в кишки кабана сквозь толщу его дубленой кожи, жира и мощи мышц. Но после кувырков и истребления первой партии мавров отдохнуть не удалось – волна из еще одной парочки выходцев чресл Малатесты накатилась не менее бурно. Однако, будучи готовыми ко встрече, оба иезуита, как два древних мифических викинга, жаждущих любой ценой прорваться в Вальхаллу к телесам волшебных дев-валькирий, встретили противников молчаливой угрозой, ощерившись оружием. Бой был на удивление коротким – видимо, чудо спасения вселило в Монтеро силы, о которых он пока не подозревал, и с глухим ревом он, отбросив уроки изящной школы итальянского и французского фехтования, по простонародному вошел в клинч, перехватив руку доставшегося ему адского посланника, и вскрывая ему горло. Фонтанирующий всплеск чужой крови ударил по глазам, превращая лицо графа в воинственную маску.

Свалив на пол врага, Монтеро обернулся – судя по затишью, Агилар справился не хуже. Три трупа почти перекрывали и без того узкий коридор, а бесновавшийся воем в ловушке четвертый мавр явно старался привлечь внимание собратьев, рассчитывая на помощь.
- Могу заткнуть его кинжалом. Он действительно настолько нужен, что мы позволим ему созывать к нашему следу всех псов Малатесты? – Фернан, вытирая рукавом кровь с лица, посмотрел на святого отца, который сейчас выглядел далеко не святым. Взять «языка», конечно, большое дело, но если Малатеста не дурак, на кого он совсем не похож, то мавры окажутся немыми. Давным-давно известно, что таких мальчишек в детстве лишали языка, и продавали в услужение богатым господам, к которым их доставляли как любую контрабанду.

+2

21

Разлив кишок и крови наполнил тесный ход сладковатым смрадом. Удивительно, но даже самые славные и свежекупанные люди омерзительно вонючи, если вывернуть их наизнанку. Подошвы неприятно липли и скользили по каменным плитам, и Агилар почти пропустил удар, позволил чужому клинку содрать кожу на запястье. Без гарды не очень ловко. Стиснул зубы и, выбив, ответным выпадом кривой кинжал из рук стража, утопил его рылом в распоротом брюхе собрата, чтобы сподручнее отсечь башку. Прием, достойный трактирной драки в порту. Для казни тростниковый нож не годился, и мавр остался захлебываться собственной кровью. Впрочем, истекал он недолго. Пытался встать, хватаясь за шею в решимости стиснуть яремную вену, но та спазмически плевалась  коралловой юшкой. Священник наблюдал молча. Он был на удивление лишен темперамента по части споров и в пыточной охотнее обходился смачным уличным ударом с локтя в грудину, чем изощренной пыткой или духовной беседой. Полагал людей обязанными говорить правду пред лицом Господа. Ни одна мразь не смеет оскорблять Создателя ложью, глядя ему в глаза. Создателю. Себя отец Гвидо заслуживающим внимания не полагал. Зато распятие висело на стене в пыточной непосредственно над дыбой и взирало с укором.
- Языки у них в любом случае есть, - судя по смачной вязи проклятий,  доносившейся из колодца. Брань в любом языке несет ту глубокую надорванную сердечность, которую ни с чем не спутаешь. Развернулся и отправился к яме, вытирая нож о рукав, агония стража, ставшая неизбежной, больше не требовала его внимания, а потому не занимала.
- Но я допускаю, что эти люди не говорят по-испански. Малатеста странствующий мерзавец, и обучать своих слуг языку каждой новой земли некогда да и вредно. Но они говорят между собой на каком-то арабском наречии. Возможно, они знают греческий или латынь? Как бы то ни было, он может отвести нас туда, где скрывается его хозяин. Наш доброжелатель описал, что в мессе участвовало 8 мавров. Четырех мы вычеркиваем.
Кратко качнул подбородком, давая понять, что имеет в виду трупы за своей спиной.
- Мы знаем, что нескольких стражей убил агент, посланный нашими собратьями. Не удивлюсь, если этот погорелец - последний выживший. Не думаю, что безбожник мог позволить себе полк  сарацин.
Эту гипотезу падре излагал, стоя над воющим и бранящимся колодцем. Желание графа избавиться от свидетеля вызывало в нем неприятные подозрения, поэтому доминиканец исподволь следил за тенями скользящими по лицу его напарника. С оружием Монтеро был до не приятного ловок. Поднял факел.
- Эй, - мыском сапога столкнул в колодец несколько камушков и подсветил  глубину. Черные тени в глубокой яме поглощали алые отблески, но по центру заблестели обращенные к ним смоляные глаза мавра.
- Где твой хозяин? – попробовал по-испански, но ответом была непереводимая и брань, не позволявшая даже пополнить словарный запас. Агилар обратился на латыни. – Я спущу тебе веревку, если скажешь, где твой господин. Ты понимаешь меня?
Мавр затих, эхо тяжелого дыхания  моталось от края к краю колодца. Видимо, человек сильно обгорел. Ничего не ответил. Только протянул руку, широкую ладонь, покрытую липким месивом из гари и крови.
- Я умирал. Я сказал.
По крайней мере, они нашли общий язык. Голос звучал хрипло.
- Мы служили, он исчезал. Он в город. К его друзья. Уезжать.
Было похоже,  что на латыне этот человек знает только глаголы.
- Малатеста покинул город? Покинет? Верхом? На корабле? Прячется у друзей?
Агилар понимал, что беседа тщетна. Вряд ли сарацину известны реальные планы мэтра. Но, складывалось впечатление, что тот предал своих стражников и исчез. Благо, в городе  у него хватало покровителей.
- Я умирал.
Повторил, видимо, убеждая себя; не продолжая уже разговор со священником. Отхаркнул выдох, когда кинжал вошел с крепкое тело, пробивая брюшину. Смачные, топкие звуки взрезанной плоти и хрипатое, рваное дыхание, сообщили церковникам, что мавр сам выбрал свою судьбу. Возможно, у него были на это религиозные причины. Или он понял, что не сумеет сбежать от своих «спасителей», и ничего слаще пыток перед смертью его не ждет.
Агилар прислонился лопатками к стене и вперился взглядом в своего спутника.
- Можем пренебречь словами язычника и продолжить обыск. Возможно, он пытался ввести нас в заблуждение. Или поверим и спешно вернемся в город, чтобы разослать людей на дороги и в порт, и не позволить чернокнижнику скрыться.
Судя по всему, молиться за упокой святой отец не намеревался. Впрочем, как не знал и верного ответа на адресованный Фернану вопрос. Может быть, стоило позволить графу убить пленника до допроса, дабы избавить себя от искусительных происков лукавого.

+1

22

Любезность, изящное умение препираться в споре, улыбка Джоконды – все, что до сих пор как пенные пузырьки на поверхности кипящей воды играло в характере дознавателя в их почти бесстрастных или исподволь колких бесед, вмиг исчезло, явив настоящее лицо Агилара. То, о котором отец Лоренцо намекал Монтеро, но в которое не верилось до тех пор, пока не довелось увидеть, как падре Гвидо, словно овец, режет слуг Малатесты. Судя по выражению его лица, будь у него время и возможность, он бы тут же освежевал каждого из мавров, разбирая мышцы на волокна, а печень на кусочки, как прометеев орел. Лишь бы только вырвать у них вперемежку со стонами нужную информацию.
В мавре Монтеро не сомневался – таких натаскивают на преданность и готовность к смерти. Что он там врал Агилару, на слова разбиралось с трудом, на смысл – тем паче. Зачем бы чернокожему демону, которому судьба подписала приговор еще при рождении, сообщать правду тому, кто не пощадит его? Ложь, легко читаемая в осколках его предсмертных фраз, годилась лишь на то, чтобы пустить по остывшему следу или ведущему в никуда. Понял ли это дознаватель, молодой иезуит не стал задумываться, морщась от неприятного ощущения - не полностью стертая с его лица чужая кровь стягивала кожу. А острый пристальный взгляд его спутника словно намеревался вспороть еще и его живот.
- Если есть лишние ноги и кинжалы – рассылайте, но я бы и песо не поставил на то, что его слова правдивы, - отходя от воняющего старой гнилью и свежей гарью колодца, Фернан бегло осматривал тела поверженных охранников Малатесты. – Но я бы лучше обдумал другой вопрос – зачем они здесь, если их хозяин уехал? Разве псы не ходят вблизи господина?

Взгляд серых глаз остановился на Агиларе.
- Если верить слухам, черные мессы проходят по полнолуниям, одно из которых грядет через пару дней… Возможно, Малатеста послал их вперед, разведать – не раскрыто ли его излюбленное место жертвоприношений.

Опустившись на одно колено возле двух близлежащих трупов, так, чтобы не попасть в кровяную лужу, граф, мысленно похвалил себя за утонченную привычку носить перчатки, и, ни грана не смущаясь, обшарил небогатый гардероб мавров. Карманы их шаровар были пусты, но на шее у одного болтался опаловый кулон в серебряной оправе с гравировкой из вязи букв при определенном богатстве воображения напоминавших «KM» - на одной стороне, и знака, похожего на пентаграмму – на другой. Срезав кинжалом безделушку, Фернан предъявил ее Агилару и сунул в карман – по возвращении можно будет ее изучить, поискав в книгах обозначение гравированного рисунка.
- Возможно, этот мавр – предводитель отряда и это знак его статуса или просто опознавательный знак. – молодой иезуит поднялся, отряхнув налипшую на колене пыль. - Жаль, нельзя обыскать тех двоих, что в колодце.

Нисколько не сомневаясь, что у отца Гвидо хватило бы фантазии и решимости спихнуть его вниз, а потом вытащить, граф во избежание возникновения у дознавателя подобной мысли, отступил от ловушки подальше. Одернув на себе короткую охотничью куртку, вполне прочную, чтобы при необходимости сыграть роль элементарного доспеха, Монтеро подобрал свой факел и кивнул головой в сторону, откуда пожаловали «гости»:
- Предлагаю пойти дальше и попытаться узнать, откуда они пожаловали. Если найдем дополнительный ход, это может пригодиться.

Он бы, не сомневаясь, отправился в темный зев катакомб – коли мавры явились оттуда, значит, там не тупик. Может, конечно, там их ждет подмога, но чутье подсказывало, что эти люди пришлю сюда именно в таком количестве – ведь если Малатеста не здесь, то остальные четверо черных псов должны его охранять в логове, где он обретался между мессами.
- А вы хороши в драке, святой отец. – делая шаг вперед и оскалив зубы в скупой улыбке, Монтеро решил, что должен отдать дань Агилару. – Почти так же хороши, как и исповедник.

Тренированное тело и навыки воина и убийцы, совсем не соответствовавшие его церковному сану, впечатляли. А опасность, которой, как из геенны огненной, дыхнуло от взгляда священника, заставляла холку графа вздыбиться, как у волка при виде пса, или у пса при виде волка. Кто из них кто Фернан пока не решил.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-04-19 00:26:03)

+1

23

Затихло эхо тяжелого, смачного падения, когда марионеточное тело складывается натрое, шелест одежды, скрип костей… Все здесь было как-то неправильно, нарушено, болезненно. Эти легкие смерти, это самоубийство. Сарацинов обычно готовят очень и очень хорошо, и Агилар не был уверен, что смог бы выстоят в бою против непривычной техники. Спасибо узкому коридор, и графу, конечно. Но темнее менее, что-то ускользающее от внимания дознавателя внушало ему навязчивое тревожное подозрение.
- Я, вообще, недурен, - он обернулся не без каверзного лукавства. Или Монтеро это показалось? Что именно церковник имел в виду, осталось для графа загадкой, Гвидо же прислушивался к своему ощущению диссонанса и как будто желал напугать его, напоминая, себе, что пыточных дел мастер от церкви – не он. Он следователь. И перед ним загадка. Две загадки, если принять во внимание таинственные грехи Фернана.
- Но жив только благодаря вам, брат…
Отлепился от стены и увесисто хлопнул графа по плечу в знак одобрения или благодарности, а может быть просто желал проверить крепость его скелета.
- Думаю, отец Лоренцо будет доволен вашей находкой. Он любит неопровержимые улики.
Склонился над горой истекающих кровью вспоротых тел, воздух пропах смрадом надорванных кишок и железистым духом парной крови.
- Я могу допустить, что то и другое верно. Между мессами Маластеста скрывается у кого-то из своих последователей в городе. Такие люди предпочитают жить в комфорте. И всех этих агорян тоже надо где-то и чем-то кормить. А еще  я думаю, он собирается покинуть город, после вашей неудачной вылазки.
Оговорился он или был намеренно правдолюбив в этот раз?
- Быть может, следующая месса станет последней, если случится. Малатеста может ввести всех в заблуждение приглашениями и пуститься в бега, пока его покровители из верхов не беспокоятся искать его в ожидании новой встречи. Его люди кажутся взволнованными, слишком... недальновидными? Зачем этот человек покончил с собой? Разве мы опозорили его поражением или жалостью в его традиции? Или он не ждал помощи от своих собратьев?
Был еще один запах, который он уловил во время драки, но не успел даже осознать его существование. Теперь же даже в этом сплетении густых, приторных нот он мнился узнаваемым... Придержал за подбородок мясистое лицо мавра и принюхался. Казалось, святой отец вот-вот нежно поцелует свежий труп. А потом растянул пальцами веки, чтобы рассмотреть зрачки, подсвечивая себе факелом.
-Чаррас.  Гашиш. Чувствуете запах гвоздики, брат? Это снадобье привозят к нам из Марокко, но оно распространено по всей Азии. Сродни табаку. Курят его в кальянах… Приходилось вам сталкиваться с подобным?  Оно возбуждает, но заставляет при том терять концентрацию. Мешает сосредоточиться. Так что наши с вами победы скорее закономерны. Я бы сказал, что эти люди то ли не ждали никого и отдыхали. Но это было бы странно после вашей вылазки. То ли взволнованы и пытаются унять беспокойство. Могу допустить, что Малатеста, действительно уехал, предоставив их сами себе.
Поднял взгляд на своего спутника, словно в лице Монтеро мог прочитать верный ответ на свои сомнения. Уронил голову покойника и встал, чтобы отряхнуть платье.
- Зато мы сейчас без труда обнаружим их логово. По запаху.
Недаром доминиканцев, называют псами господними. Методы у них, судя по всему, как у волкодавов.
- В начале моей карьеры я путешествовал с наставником по делам ордена. И нам приходилось переправляться в Марокко. Там улицы пропахли этим зельем: корицей, гвоздикой и душистым перцем с горькой нотой гашиша. Гвоздику вы опознаете, я уверен.
Переступил чрез трупы, завалившие проход, вышел в коридор и принюхался, поймав тонкое течение ветра. Смолянистым горьким дымком тянуло за поворотом. Пастор махнул рукой, приглашая следовать за запахом.

+1

24

Жив ли Агилар благодаря ему, Монтеро не был уверен, но отец Гвидо  весьма любезно напомнил, что именно благодаря ему сам граф остался жив, а не валяется в одной яме с маврами. Но, не давая Фернану вдаваться во взвешивание их вкладов во взаимное спасение, дознаватель, как ищейка принюхивавшийся к чему-то витавшему в воздухе и ощущаемому только им одним, тут же навесил оплеуху гордости и осторожности молодого иезуита. Только, метнув, как камень из пращи, уже не очередной намек, а открытое обвинение, этот Давид напрасно ожидал падения Голиафа. Граф учился быстро – не зря отцы Ордена сочли его перспективным для дела:
- Я не виноват, что попался в ловушку из веревки столетней давности, - вилять при столь прямом выпаде было сложно, но иногда полезней прикинуться дураком, чем отвечать ударом на удар, - и если вы считаете, что Малатеста, услышав шум боя, сейчас уносит ноги, то какого … чего мы ждем?!

Однако, старательно уходя из-под очередного удара, Монтеро стал серьезно подумывать о том – не пора ли им с отцом дознавателем распрощаться в этом узком коридоре – ненасытная горловина колодца столь удобно располагалась позади святого отца. Всего лишь удачный толчок, и Агилару, если тот не сломает при падении шею, придется сменить направление мыслей на поиск возможности выбраться наружу. Но к счастью для самого падре или оттого, что его чутье действительно не подвело – тот быстро сменил тему, принявшись обнюхивать трупы. Граф, с интересом наблюдая за его исследованиями, втянул воздух ноздрями, улавливая среди вони от кишок, сладковатый тонкий аромат «травы». Фернану приходилось ее пробовать – подготовка «воинов господних» включала и не традиционные методики познания высшей истины своего предназначения. Так что, еще во время шабаша Монтеро кривился под маской от сладковатого запаха, который источали чаши – зелье, вливавшееся в сектантов, содержало много интересных трав, ввозимых из дальних земель на торговых судах.
Но сознаваться дознавателю в том, что слышал, видел и нюхал когда-либо в жизни, молодой иезуит не спешил – достаточно уже между ними откровений. И без того каждый взгляд, слово или, иногда графу казалось, что даже мысль, отец Агилар интерпретировал слишком вольно и не в его пользу, постоянно обозначая все новые и новые степени осведомленности о тех делах Монтеро, которые тот бы хотел скрыть даже от себя самого.
Неопределенно мотнув головой, словно оставляя на откуп падре придумать ответ на собственный же вопрос, Фернан брезгливо перешагнул трупы, следуя за резвым скакуном, коим оказался неистощимый на поиски отец Гвидо – не поспеши Монтеро, и подтянутая фигура монаха тут же растворилась бы во тьме.
Куда его несет? Ловушки могут быть не только в виде ям, осторожность бы не помешала.
Свежие воспоминания о беспомощных кувырках с ногой в веревочной петле беспощадно ошпарили кипятком ледяного пота, выступившего на теле, вызывая пощипывание на коже, стертой на торсе железными веригами.
Агилар, как Прометей, решивший даровать людям огонь, торжественно неся впереди себя факел, скрылся за очередным поворотом, когда внезапный шум выбил из графа дыхание – стычка! Опять стычка и проклятый дознаватель там один. И, несмотря на то, что лишь минуту назад Монтеро желал самолично отправить своего спутника на досрочную встречу с Господом, он тут же рванул вперед, вооруженный факелом и кинжалом, с размаха влетая в огромную грубую паутину сети, накинутую чужими руками.

Замечая краем глаза, что неподалеку в такой же сетке как оса в ловушке бьется Агилар, граф зарычал от досады – настолько глупо погибнуть они не рассчитывали. Но когда пара свирепых мавров на каждого поволокли их, заставляя стирать спины о каменный рельеф пола, Фернану пришла благая догадка, что их пока не собираются убивать. Иначе их тела уже бы удобрили яму-ловушку.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-04-23 18:57:39)

+1

25

Меньше всего на свете Гвидо желал заниматься чужими делами. Поэтому никого не обвинял без нужды. Это работа прокурора, вовсе не дознавателя. За графом же он попросту наблюдал с занятной смесью уважения и любопытства. Тот был довольно хорош собой: и упрямый подбородок, и неприлично чувственный, жадный даже рот, который определенно, согласно древней физиогномике, является противопоказанием для принятия сана, пристальный дерзкий взгляд – все в нем было ладно. Наверно, девицы оставались бы без ума, являйся он в офицерском мундире на провинциальный бал. Да что там! Столица бы встречала его с упоением. Однако Монтеро выбрал себе иную судьбу. Или выбрали за него. Нужно было отдать должное, молодой иезуит был умен и отлично подкован на части боя. Однако Агилар затруднялся решить, для чего именно его готовили или готовят. Самое время подозревать заговор против короны или Римского Папы. Будь это делом Гвидо. Но он часто был удивительно равнодушен к тому, что делом его не являлось. И сейчас был полностью погружен в попытку понять, откуда идет запах. Чем дальше он углублялся в лабиринт каменных коридоров, тем гуще становился масляный аромат курительной смеси. От него вкусно  кружилась голова, и тело наполнялось пьянящей легкостью. Священник не сразу понял, что пытаясь выйти на запах, стал его невольной жертвой. Осознание настигло его резко и обидно до просветления. Упала сеть с потолка или вскинулась из-под ног? Накинули ее, или, напротив, сработал механизм, не нуждающийся  в контроле и внимании охранника, но мир плавно подставил церковнику ножку, роняя на каменные плиты. Мавры выскочили на звук падения. Попытки вынуть из ножен оружие привели лишь к тому, что один из стражников ухватил его за ремень и кривым арабским кинжалом с пугающей легкостью вспорол кожаную ленту, крепившую ножны. Мачете все еще оставался в силке, но быстро оказался недосягаем под весом тела, когда святого отца потащили вглубь коридора.
- Беги, Фернан! – эхо проглотило предупреждение, спутало речь в шуме шагов и неизвестном арабском говоре. Гвидо повысил голос:
-Беги!
Тяжелый загнутый мысок больно прошелся по ребрам - вскользь. Доминиканец втянул воздух сквозь зубы, как будто это могло утешить саднящую боль в боку.  И Фернан вбежал.  Накинутая на графа сеть подсекла ноги. Их поволокли, камешки и обломки плит, вымостивших пол, резко впивались в тело, цепляя одежду, оставляя серые потертые отметины на куртке.
Агилар бессмысленно пытался следить за поворотами, но свет факелов плотно заслоняли широкие спины стражей, тени путанным щупальцами, хаотично гладили стены, рисуя проходы и двери там, где их не было вовсе, и мороча голову. Но путешествие было кратким, душистый вязкий дым ганжди быстро сделался душным, так что церковник потерял его нить. Но вскоре понял, что ароматом напоен воздух, а нос попросту привык к этому зелью. И дела обстоят намного хуже, чем он полагал. Сознание утрачивало четкость от бесконечной тряски в душных сумерках. Пленников протащили вниз по ступеням и выкинули из сетей к костру, точно рыбу на берег. И тут же поймали. Удерживали за руки с обеих сторон. В темной зале с низким потолком, где они оказались, несколько стражников действительно курили кальян, а еще что-то жгли в костре. Травы, бумаги и какую-то ткань. Пламя полыхало жарко, виски мавров блестели потом. Один из них отдавал приказания, хотя не казался старше своих собратьев.  Люди что-то говорили, громко перекрикиваясь на своем наречии.  Обыскали лазутчиков, вспороли одежду и обыскали  внутренние карманы. С оружием пришлось проститься. Вериги графа произвели впечатление на всех, в том числе на Агилара, который  с наивной юности не утруждал себя подобными вещами, и определено не утруждал бы  - на охоте. Но сейчас конструкция пришлась как нельзя кстати. Арабам она, видимо, была известна. И дала понять, что перед ними человек, принадлежащий церкви. Гвидо пытался раскусить их замыслы по выражению лиц и пришел к мысли, что эти люди намерены выменять Монтеро на Малатесту, если тот оказался в руках инквизиции. Во всяком случае, что-то заставило их сохранить пленникам жизнь,  бесцеремонно втолкнув в камеру, дверь которой находилась тут же – была это случайность или помещение это служило страже местом ночлега? Однако сперва их напоили густым и горячим варевом, томившимся в чайнике у огня. Походило оно на горячее вино с травами. Сперва падре подумал, что средство снотворное.
В тесном каменном мешке валялся старый тюфяк. Под потолком выбитый камень пускал мутную полосу света и свежий воздух. В исподнем здесь было неуютно. Но лучше, чем без него.
Агилар прислонился лопатками к двери и огляделся. Суд я по яркому свету с улицы, подходила концу пора сиесты, скоро солнце начнет клониться к закату.  С непривычки от сладких испарений голове было мутно.
- Удачные вериги, граф, - он медленно моргал, пытаясь сконцентрироваться взгляд. – За какие радости страдаешь?
Неприятная ломота в теле следствие невежливой доставки, делала церковника едким. Казалось, из вежливой позы он вот-вот сорвется в раж от всякой мелочи.

+1

26

Слишком рано они праздновали победу, беспечно ринувшись на покорение очередного лаза катакомб. Еще не улегшийся от первой стычки азарт сослужил дурную службу, внушив двум преследователям привкус непобедимости. Опасный привкус, опутавший разум, позволивший заманить их в ловушку. Агилар – лис, побежавший по следу завораживающего запаха, опытный, но, как оказалось, небезупречный.
Да-да, сейчас Монтеро злился до зубовного скрежета, так, что начинали болеть десны. На дознавателя злился, и на себя. На мавров – это уже заодно к прочему. И конечно, первый, кому досталось – был святой самоуверенный отец, рьяно желавший отхватить кусок славы и титул победителя Малатесты.
Бултыхаясь в очередных тенетах – что за день сегодня такой? – Фернан тщетно пытался утихомирить вскипавший внутри вулкан. Толку от готовой выплеснуться на поверхность лавы, сейчас было мало – открыто брызгать слюнями и словами ярости глупо. Это только развеселило бы врага, даже если б мавры не поняли и сотой доли безупречного испанского, коим владел граф. Чужое бессилие, сдобренное созерцанием свежих подштанников, которые трудами темнокожих сарацинов были вытрясены на поверхность из-под удобной охотничьей амуниции падре и графе, являлось бы пикантной добавкой к победе.
К счастью, мавры оказались не столь богаты фантазией, как их владыка, или уже просто пресыщены развратом, но никаких нечистых поползновений в сторону пленников не предприняли.
А потому, скрипя зубами и молясь про себя, Монтеро благодарил про себя Господа и ожидал своей участи или возможности ее изменить. То, что они до сих пор живы и с ними обошлись даже любезно – за смерть своих четверых воинов чернокожие слуги Малатесты имели право расчленить их, даже не выпутывая из сетей. Но воспитание слуг заставляло испытывать уважение к проповеднику дьявола: как верные псы, они, ухватив заманчивый кусок, тащили его к ногам хозяина. Именно так понял молодой иезуит заточение, которое устроили для них в темном каменном мешке, сдобренном запахом гашишной истомы и крысиного помета. Решение их судьбы оставили тому, кто имел здесь беспредельную власть над всем живым. Это давало время и шанс, но - сколько и на что – пока терялось в неясной туманности будущего. И эта неясность усугублялась пойлом, влитым сквозь стиснутые зубы в Агилара и Монтеро.

Возможно, оно и к лучшему. Когда граф убедился, что это не афродизиак и мавры не собираются их пользовать в качестве блудливых шлюх, ему полегчало. Еще и оттого, что зелье не мешало ему ненавидеть дознавателя за его сверлящий насмешкой взгляд, который тот кинул на вериги, опоясывавшие торс Фернана. Красоваться в крысиной норе перед Агиларом в одних подштанниках и без того представляло собой не самое приятное испытание, а тут еще и от дознавателя заискрило неуместным любопытством. Дергая желваками, Монтеро встал напротив святого отца, и принялся молча развязывать веревки, скреплявшие железные обручи. Давно было пора избавиться от них, но момент настал несколько неожиданно. Кстати, графу пришло в голову, что напрасно их пленители оставили на нем столько железа – если обруч разогнуть и заточить его край о камень, выйдет вполне опасный серп.
И первое, что хотелось сделать серпом – приструнить Агилара: слишком самоуверен, слишком нагл в обвинениях и попытках ковыряться в чужой жизни. Даже сейчас выглядит так, словно готов ввязаться в драку. Но, поймав в себе наматывающийся как нить на веретено, нарастающий ком злости, Фернан заставил себя притушить бойцовский раж.
Может, этими зельями нас просто хотят стравить? Кто его знает, чем еще, кроме оргий, развлекается Малатеста – возможно, на очереди гладиаторские бои, и того из нас, кто сильней, выставят на потеху?
- Вероятно за те, которые недоступны вам? – и ведь лишь секунду назад Монтеро осознанно решил не вести себя вызывающе, как язык выдал дерзость. Или в том виноват падре Гвидо, и без зелий вызывавший у него желание скалиться? – Кажется, не лучшая тема для душеспасительной беседы, святой отец.
Избавившись от вериг, граф быстро осмотрел себя – от волочения по камням кожу испещряли небольшие синяки, но это было меньшее из зол: все эти ссадины от вериг были сейчас так некстати. Каждая могла загноиться, превратиться в рану, стать помехой в побеге.

Переведя взгляд на нутро камеры, Фернан постарался подавить в себе мысль о том, насколько тошнотворно представлять даже о возможности коснуться рукой этого тюфяка из полусгнившей соломы.
- Пока мы живы - видимо, до появления того, кто уполномочен решать нашу судьбу - будут предложения по дальнейшему совместному времяпровождению? – усилием смиряя вызванную дурманом злость, граф прищурился, разглядывая Агилара и ловя себя на мысли, что теперь обращение к тому, как к священнику, режет слух. Падре, лишенный и сутаны, и походной экипировки, выглядел весьма примечательно – мускулистое, местами покрытое темными волосами тело, ничем не выдавало в нем его рода занятий. Он смотрелся, скорей, воином, чем размягшим под рясой святошей, не поднимавшим ничего тяжелей четок и священных книг. Монтеро машинально остро осмотрел его, прикидывая, не мог ли видеть это тело на оргии…

+1

27

Воздержался бы от уверенности, что не напоен афродозиаком, если бы  вместо последовательного чтения чужого доноса, побывал на развеселом мероприятии. Скорее подумал бы про возможность такого исхода. Но сейчас Агирал опасался яда, который вынудит его пойти на предательство совести в обмен на антидот. В городе Малатеста или уехал, какие бы соображения не заставили мавров сохранить жизнь нежданным гостям, инквизитор полагал, что это их последний час, и наилучшее время для исповеди. Поэтому ответную дерзость Фернана принял с почти хищным удовлетворением. Не любил бросаться на людей без причины, а тот, кажется, вздумал эту причину ему предоставить. И теперь дознаватель, словно затаившийся волк, наблюдающий за пригласительно дразнящей жертвой, наслаждался напряжением в мышцах, где перекатывалась пружинная сила для единственного броска, способного доставить удовлетворение любому зверю. Было что-то невыносимо чувственное в том, как снимает грешник свои вериги. Рот наполнился солоноватой слюной. В горле родилось горькое ощущение пряного жара, точно наглотался острого перца. Металлические полосы отлеплялись от кожи, оставляя болезненные следы и мелкие ссадины. Гвидо не был жестоким человеком. Но иногда испытывал мучительное сладострастие при виде растянутой на дыбе жертвы, особенно если так юна и хороша собой. К сожалению, благородных особ не позволялось пытать. Обычно титулованные сеньоры отсиживались в кельях и довольствовались молитвами и постом для постижения своего греха и раскаяния. Сейчас же церковник испытывал то мучительное влечение к чужой холеной, но измученной плоти, какое испытывает моряк  к пляшущей на столе портовой шлюхе, когда  в мельтешении юбок тот тут, то там мелькнет  обнаженное бедро или густая поросль волос в доступной промежности. Ранки скалились заманчивыми ртами, словно губы предлагали для поцелуев. И он легко воткнулся бы языком в любую, чтобы расковано изласкать ранимую плоть на венецианский манер…  Для священника Агилар был, пожалуй, слишком подкован в трактирных забавах. Впрочем, он не всегда был священником. А Монтеро был хорош собой и слишком беспечен в своем невинном разоблачении. Не каждая девица снимала с себя корсет с такой готовностью, чтобы вызвать в молодом Гвидо прилив тяжкого сладострастия. Он пожевал губами, пытаясь, протолкнуть слюну в пересохшую гортань. И отлепился лопатками от двери.  Дурно качнулся, соображая, что тело слушается не так хорошо, как хотелось бы виной тому снадобье или непривычный густой душ гашиша. Говорят, мусульманские войны-асассины  использовали гашиш,  чтобы видеть гурий в райском саду, куда попадут после смерти. И это помогало им не хвататься за жизнь, делало их бесстрашными. Если после смерти Агилар  окажется заперт в каменной клетке с обнаженным, израненным графом, возможно, смерть не так уж непривлекательна…
Неприятно оскалился, обходя иезуита кругом, точно хитрый зверь, выбирающий подход к ранимому подбрюшью своей скорой добычи. Прикоснулся к кончиками пальцев к алеющей ссадине на ребрах
- И какие, по-твоему, радости мне недоступны?
Намеренно потянул поврежденную кожу, причиняя легкую боль. Неотрывно следил за выступившей на ранке кровавой испариной. Подушечками дразнил новые ссадины, продолжая свой мучительный обход, не слишком вслушиваясь в попытки Фернана немедленно найти спасение. Кажется, на него снадобье не действовало. Возможно, оно вызывает привыкание. Частое свойство травяных настоев.
- Я не посещаю дьявольские мессы и не придаюсь там свальному греху?
Внимательный взгляд вонзился в зрачки иезуита. Взгляд этот был прозрачный, почти невинный, чистый как ледяная осенняя  вода, только на дне чернота обозначила бездну.
- Так ли он  сладок, как о нем говорят, брат? – на мгновение лицо священника, оказалось так близко, что граф мог почувствовать на губах чужое горячее дыхание.
- Я не провалил задание ордена, чтобы предаться греху содомскому с богопротивным инкубом?
Жестокое нажатие ошпарило ранку у хребта неожиданной болью, заключая графа в объятие травмирующих касаний.
- Так ли он был хорош, что стоит вот этой боли?
Вскинул подбородок, наслаждаясь чужой ранимостью, потянул сквозь зубы сладкий душок ганджи, крови и пота, смешанный в удивительное зелье.
- Я не отдаюсь рукоблудью в монастырской келье, вспоминая дьявольское отродье? Воистину, вот недоступные мне наслаждения, брат.
Не удивился бы, попытайся Монтеро его ударить, но еще не теперь, когда перебирает кровящие ребра, купая в нежнейших оттенках боли, точно нажатием на органные клавиши извлекает ноты Stabat Mater.
- Нет нужды искать спасения из этой ловушки, граф. Это Господне наказание, поданное тебе за твои грехи. Очисти душу, и Господь пошлет тебе спасение так, как ты и не помыслишь  в своей слепоте.  Все, что здесь есть сейчас: и боль, и вериги, и каменный этот мешок, и грязный тюфяк и я, обличающий скверну – все это лишь отражение твоей растревоженной души. Теню, брошенная Всевышним на реальность, чтобы ты лучше увидел, как низко ты пал в своей похоти и гордыне, посмевшей ее отрицать. Твое спасение в тебе, граф. Если тебе достанет силы вырвать сорняк своего влечения  к демонической сущности из глубин бессмертной своей души. Нет другого средства вернуть себя Господу. И Господа – себе.

+1

28

Воздух из их темницы словно внезапно испарился, загустевая почти ощутимыми грязными клочья тумана – пряными парами размолотой конопли, утопленной в зелье заботливыми черными пальцами мавров. Солома, накиданная жидкими паклями на неровно каменные квадраты пола, завораживающе шелестела под босыми ногами Агилара. Молодой иезуит и сам чувствовал  покалывание остьев, впивающихся в холодные ступни.   

Поворачиваясь за святым отцом как подсолнух за движущимся солнцем, Фернан ловил в себе странное удивление – не тому, как ведет себя падре Гвидо, а тому, как он сам реагирует на нападки и прикосновения дознавателя. Последний сейчас казался сумасшедшим, который гораздо опасней открытых врагов, и напоминал одного из сектантов, кого граф недавно созерцал на оргии. За лихорадочной пеленой обвинений скрывался, разгораясь, совсем другой огонь. От Агилара веяло противоестественной для священника заинтересованностью – в Монтеро как в мужчине. И, упоминая об инкубе, сам падре напоминал инкуба, то ли случайно, то ли намеренно впадая и вводя в искушение.

Монтеро не заметил, когда и что именно изменилось в их разговоре, и только машинально попытался отклониться назад, когда ему в лицо полетели опасными осколками резкие чужие слова. Два хищника в одной клетке – они с дознавателем и на открытом пространстве не ладили, дипломатично прикрывая вязью слов прорывавшиеся на поверхность междоусобицы, припорашивая заведомым невниманием к колкостям. Играли, перекидываясь горячими угольями фраз. Но сейчас, в узком каменном мешке игры кончились: вместе стало тесно и… несмотря на почти обнаженность - жарко.

На несколько минут Фернан замер, поддаваясь гипнозу рук и голоса собеседника. Да и зелье, узнаваемо начало кружить голову, окутывая пах мягкой теплотой. Очаровывая, дознаватель медленно ходил вокруг, как паук, оплетающий жертву в кокон. Он касался кровавых ссадин на теле собеседника столь искусно, что боль под его пальцами приобретала оттенок запретного удовольствия, сбивая дыхание.
Возможно, тонкостям ведения подобных допросов монахи-инквизиторы тоже обучались, как и церковным дисциплинам?
Смотреть в его глаза становилось все нестерпимей, но и не смотреть, не представлялось возможным – слова-пощечины ложились на щеки молодого иезуита, не позволяя оторвать взгляд от собеседника. Казалось, что тот задался целью сорвать с Монтеро все покровы, но поскольку одежды, кроме подштанников из тонкого батиста, его уже лишили мавры, то святой отец обнажал его духовно, как нарывы, вскрывая тайные страсти и помыслы. И знал он о своем спутнике так недопустимо много, что в груди графа постепенно назревал вулкан гнева. Пылкость Фернана, коварно в своей внешней неприметности, раздирала когтями его грудину и стучала колоколами в ушные перепонки, все громче требуя утоления гнева. Дознаватель не щадил ничего – ни его гордыни, ужаленной упоминанием провала с Малатестой, ни поддавшейся дьявольскому искушению инкуба плоти. Хлеща жесткими обвинениями, как бичом, Агилар словно собирался наказать своего спутника за то, что они попали в ловушку… или он уже репетировал речь перед священным трибуналом?

Стражи, взбудораженные гашишной дурью, что-то выкрикивали в дальней нише от их темницы, не обращая внимания на пленников – случись им учинить драку, никто бы не подхватился их разнимать. И убаюканный ворожбой пальцев на несколько минут граф, приведенный в чувство обличительной речью, позволил дурману зелья затопить сознание, с глухим рычанием отшвыривая Агилара от себя к ближайшей стене. Если свернуть тому шею, никто ему не помешает, а когда обнаружат труп – вполне можно свалить на самих стражников, вряд ли что-то помнящих о происходившем. Впечатывая дознавателя в каменную перегородку, Монтеро обхватил его за шею, со всей силой ненависти врезаясь ртом в его губы - лишь бы заткнуть его, прерывая поток обвинений.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-05-01 16:46:36)

+1

29

Ученичество у палача мадридского монастыря святого Хуана де ла Крус было самым удивительным периодом знакомства с мастерством дознавателя. Фердинанду Сегуро был палачом в пятом поколении. Его дед и прадед служили при дворе и исполняли указы Их Величеств, отец причастился церкви, а Нандо пошел по его стопам. Тонкости и уловки, позволявшие жертве часами и днями балансировать между жизнью и смертью, передавались в этой семье из поколения в поколение и зрели как хорошее вино. Знание, поданное ученикам – а отроков на обучении в тот год было четверо – драгоценно и уникально, а отчасти запретно. Хотя пыточных дел мастер и почитался знатоком в своей области, а книги его распространяли большим тиражом внутри ордена. Обычно же Гвидо вспоминал отнюдь не пропитанную потом и вонью перегнивающей крови пыточную камеру со щетинистой дыбой с загнутых крючьях; не монотонную дрессуру, от которой подозреваемые дохли как мухи, когда ученики пережимали  сосуды или не дожимали в неловких попытках остановить кровотечения, чтобы продлить беседу с угасающим пленником; не запретное знание анатомии, которая преподавалась на теплом еще трупе, а часто и к живому пленнику подзывали, чтобы показать, как кость вырывается из сустава… Он вспоминал тенистые своды апельсинового сада, где ветки раскинулись так широко и плотно, что прятали солнце. Там палач учил их убивать. Без дыбы. Голыми руками. Или палкой. Показывал куда бить и где нажать, чтобы попасть в нервный узел. И это знание тела пригодилось Агилару куда больше, потому что запомнил как чудное откровение одну простую казалось бы вещь, озвученную Сегуру, но прежде не посещавшую молодого священника. Тело никогда не лжет. Ни дрожь, ни проступившая на ладонях испарина, ни вздыбленные волоски, ни растекающиеся чернильными пятнами зрачки, сожравшие радужки – не врут никогда. Только они честны с дознавателем. Только они правдивы пред Господом. Люди неспособны лгать. Как бы ни смущал их нечистый, потому что созданы Всевышним по безгрешному образу и подобию его.  Тело безгрешно, утверждал потомственный палач Сегурдо. Тело – раб души и тело - предатель души. Тело расскажет вам о душе все, что вы захотите узнать. И задавая вопросы, надлежит обращаться так же и к телу на понятном ему языке прикосновений. Ученики экспериментировали с прикосновениями без стеснения, уверовав в святость телесного и вскоре узнали, что этот разговор может привести их ко взаимопониманию слишком глубокому и проникновенному. Впрочем, в монастырях любовь между братьями хоть и считалась зазорной, была распространена слишком широко, чтобы на эти проказы подающих надежды слушателей, закрыли глаза. Во всяком случае, пока те не попадались откровенно и неприлично. А все четверо были для этого слишком умны.
Тело молодого иезуита отзывалось горячо и откровенно,  сладко вибрировало под пальцами. Мышцы против воли наливались тяжелым жаром, пружинной, злой энергией, которая так легко колеблется в узком диапазоне от жгучей похоти до жажды убийства. И Агилар говорил с распахнувшимися ранами зрачков, с оторопью прелого загривка, а те отвечали, царапая  запястья острыми головками карих сосков, ранки лакали подушечки пальцев, влажно смазывая их кровавыми языками, готовили для тесноты  изумленного вторжением нутра. Тело жаждало этой исповеди и, обретя шанс быть услышанным, изливалось в искренности. Виной ли тому афродозиак, или упоминание о желанном любовнике разгоняло кровь иезуита,  падре не стеснялся воспользоваться этим удивительным эффектом. Должно быть, инкуб и впрямь хорош, раз  одно уклончивое упоминание о нем способно вызывать в Монтеро такое бешеное влечением…. Не дурно было бы отловить его, кто бы это ни был, и установить истину на свой вкус. Густое, терпкое вождение пульсировало в паху, туго стягивало яйца. Напиток делал свое дело, и это было даже приятно, как бы ни было отвратительно. Все существо инквизитора  замерло мучительно на грани между этими двумя чувствами, которые, как оказалось, не противоречат друг другу; напротив, оттеняют пикантностью всю непристойность положения. Нужно было заслужить особенное доверие отца Лоренцо, чтобы безнаказанно прикасаться к его воспитаннику так вольно, как так этого просят руки. Нравилось частым биением пульса отмерять моменты между иезуитом и его взрывом. Вдохи. Весело до азарта гадать ударит или наоборот. И захлебнулся хулиганским весельем, когда надрывный поцелуй  вспорол губы.
Запустил пятерню в вихры на затылке, притиснул, точно хотел задушить собой, не дозволяя глотать воздух, пока покрывал рот ртом, взнуздывал как норовистого жеребца, втыкаяся языком между резцами, сцеживая с них густую слюнку в хищном, жестоком ритме. Насиловал с губительной планомерностью, впечатав ребра графа в голую грудь, задыхаясь на вдохах.
- Мм, - сыто помурлыкал в рот, заставляя брата замереть в предвкушении новой пытки, когда ладонь вкрадчиво исследует крепкое бедро.
- Не искушай Господа.

+1

30

[AVA]http://sg.uploads.ru/t/jTu0I.jpg[/AVA]Очередной день был хмурым.
Или же так только казалось тому, кто снова встречал рассвет, подпирая широкий проем окна ссутулившейся спиной. Утро ползло в полудню неохотно, проклиная на ходу часы бодрствования.
Ветер, устав заигрывать с безответными стенами, колыхнул рыжую прядь, набросив ее на хмурый лоб и, будто передумал, легким касанием, снова откинул с лица. Забавлялся.
Как длинные и удивительно сильные пальцы всего несколько дней назад...
Он ушел сам. Ну, почти. Решил оставить того, кому в горячке страсти шептал “mon ennemi”.
А что оставалось делать, если тело властного и неистового охотника, изо дня в день оказывалось изодранным железными клыками вериг? В наказании себя он был так же... неистов. А раз страсть рыжего оказалась для него настолько болезненна, зачем же ею мучить? Можно было, конечно, продолжать ночь за ночью залечивать язвы души его и тела, но в какой-то момент это стало бессмысленным... как и все следующие дни.
Почти достроенный планер неуверенно махнул полотняным крылом, так и не натянутым на раму. Ру не ответил даже на это приветствие.
Зато инстинктивно отшатнулся от свиста вылетевшего из пращи камня, сердито прожужжавшего мимо носа. Дернул головой, убираясь с дороги кусучего вестника и приложился затылком о каменную кладку оконного проема.
- Мелкий гад! - прошипел, обозревая прилегающие к забору кущи. И куда только меланхолия делась?
Кусты демонстрировали полнейшую непоколебимость, зато послание, пущенное из пращи, сварливо выговаривало, подкатываясь к каминной решетке. Ру слез с оконной ниши и успел подхватить сверток до того, как он решил бы погреться в очаге.
Завернутый в красную тряпицу шахматный ферзь.
- Bordel de merde! - рыкнул Ле Бо.
Таким образом обученный шпионским приемам беспризорник сообщал, что ему есть что сказать о графе Бенавенте и это “что” могло весьма не понравиться Ру, судя по цвету тряпки. Стоило поспешить.
А позабытый было Ринальтом мир жил себе и радовался, купаясь в весеннем тепле и по-прежнему суетясь и балагуря. Отвыкший за неделю от ярких красок, шпион щурился под вислоухой соломенной шляпой и, подслепленный послеполуденным солнцем, то и дело задевал прохожих.
Сорванец обозначился на том же месте, откуда — казалось, что год прошел — рыжий отправился на вылазку к дому графа. Воспоминания о первой ночи близкого знакомства вызвали улыбку — Ру не старался забыть время, проведенное в водовороте их горьких и страстных взаимноотношений. Он предпочитал быть камнем в быстрой стремнине жизни, обтекаемым и ласкаемым стремительными и бурными событиями.
Вот и сейчас, узнав, что охотник отправился в разрушенный монастырь  Сан Жеронимо “с каким-то опасным церковником”, как выразился уличный шпион, вместо того, чтобы прочесть Аве Мария и поставить свечку за его упокой... рыжий мчался к памятным руинам. Вопрос “зачем”,  назйливой мухой бился в окна его сознания, но рисковал утомиться ожидая, пока мозг успокоится до состояния беспечности и распахнет ставни.
Ринальт присоединил своего коня к возможной добыче конокрадов, осмотрел животных графа и неизвестного врага, о котором даже вездесущая дворовая мелочь сумела собрать рискованно мало сведений и нырнул в ближайший разлом в стене.
Ясный день не позволил ему одеться для вылазки как следует, поэтому пришлось задержаться ненадолго, чтобы кропотливо, слой за слоем, упаковать себя в подобающее случаю одеяние.
Это всегда ритуал.
Для начала позволить снизойти неторопливости.

Аромат хризантем…
В капищах древней Нары
Тёмные статуи будд

Вдохнуть, принимая в себя дух катакомб, узнать его запах и движение сотканное из бесконечного количества оттенков воздуха.
Теперь, одетый и вооружившийся традиционным боевым арсеналом Будзинкан тайдзюцу, он был спокоен и сосредоточен.

“mon ennemi” - мой враг.
- Bordel de merde! - мат, конечно же)

Отредактировано Ринальт Ру Ле Бо (2015-05-04 12:03:22)

+3


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » "Твоя вера есть любовь к чужим страданьям!" (с)