Кровь и кастаньеты

Объявление

Мои благочестивые сеньоры!
Я зову вас в век изысканного флирта, кровавых революций, знаменитых авантюристов, опасных связей и чувственных прихотей… Позвольте мне украсть вас у ваших дел и увлечь в мою жаркую Андалузию! Позвольте мне соблазнить вас здешним отменным хересом, жестокой корридой и обжигающим фламенко! Разделить с вами чары и загадки солнечной Кордовы, где хозяева пользуются привычной вседозволенностью вдали от столицы, а гости взращивают зерна своих тайн! А еще говорят, здесь живут самые красивые люди в Испании!
Дерзайте, сеньоры!
Чтобы ни случилось в этом городе,
во всем можно обвинить разбойников
и списать на их поимку казенные средства.
Потому если бы разбойников в наших краях не было,
их стоило бы придумать
Имя
+++
Имя
+++
А это талисман форума - истинный мачо
бычок Дон Карлос,
горделивый искуситель тореадоров.
Он приносит удачу игрокам!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Кровавая заря: медицина бессильна (3 апреля)


Кровавая заря: медицина бессильна (3 апреля)

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Участники: о.Гвидо, Рафаэль Альтамира, нпс-доктор, неписи-служители и совсем мертвый труп.
Время: апрель 1750, через пару часов после обнаружения трупа
Место: "Холодная комната" больницы Св. *** для неимущих
Предполагаемый сюжет: следственная рутина - осмотр трупа - получает ноту разнообразия с приходом отца-инквизитора.

+1

2

- Вот этому, Гвидо, мы не хотим давать ход, - Глава кордобской инквизиции встал из-за стола и отошел к окну, давая своему сыну во Христе рассмотреть мятую бумажку. Написанная кривым и неверным почерком, какой бывает, когда правша пытается писать левой рукой, или наоборот; с ошибками, скорее обличающими естественную неграмотность, чем  вычурными в своей надуманности. Это он отметил раньше, чем вполне осознал смысл анонимки. «Хочу  сообщить Святейшей инквизиции, что сеньор Рафаэль Альтамира глава городской стражи…» Что бы ни делал сеньор Альтамира, Глава не станет давать ход делу против семьи Альварес де Таледо. Не раньше, чем будет иметь ставленника на место здешнего мэра. Пока же он желает заручиться поддержкой стражи. Во многих делах инквизиция взаимодействует с городскими властями весьма плотно и успешно к общему удовольствию. Не удивлюсь, если записка написана с подачи самого Главы. Взгляд Агилара метнулся к темной фигуре у окна. Духовник перебирал четки. Отец Гвидо вернулся к чтению записки: «…придается садомскому греху со слугами своего дома. Выпивает женскую кровь чтобы обращатся дивицей наряжается манашкой и просит о помащи через ограду сада. А кто вышел, того уводит в пустой дом близ своего жилья…»
Брат остановился, пытаясь вообразить сеньора фехтмастера в монашеском платье. Или монашку,  сношающую хозяйских мальчиков в пустом доме. Чем? Как? Эти картины он отмел немедленно. Больное воображение никогда не требует обоснования, а в попытках его дать можно заработать мигрень.
- Записку нашли сегодня утром в ящике для пожертвований в церкви Св.Магды.
В паре кварталов от дома Альтамиры. Лизнул палец и потер  хвостик последней буквы. Чернила легко смазались, да и бумага не успела обтрепаться. Писулька оказалась новорожденной. Агилар кивнул и с позволительного взгляда своего духовника сунул бумажку за манжет.
- Ты уже слышал о вампирах? – наконец, Инквизитор сел напротив и, взяв понюшку табаку, подвинул еще один лист, видимо, не желая  лично озвучивать записанную там ересь. Это был обычный доклад исповедника, ведшего службу с вчерашней вечерни до нынешнего дневного богослужения, так что в 11 утра его доклад был готов. Обычно здесь фигурировали мелкие кляузы, упоминания о призраках, но в основном интересовали инквизицию сведения, которые могли послужить раскрытию актуальных дел. Сегодня же некая барышня – тут служитель из церкви Св. Магды – опять она? - соблюдал тайну исповеди, умалчивая личности исповедующихся, хотя не узнать своих прихожан  почти невозможно – барышня сообщила, что видела труп монашки, выпитой вампиром. После исповеди эта дама, судя по всему, двинулась по своим делам, по пути рассказывая каждому встречному о невероятном инциденте, потому что вслед на за ней еще несколько дам явились в тот же приход с той же историей, кто-то из них вспомнил и иных вампиров, которые гнались за ними прошлой ночью и несколько лет до того. Чуть позже  пошли благородные дамы, очевидно, услыхавшие сплетню за завтраком от своих компаньонок, а те -  от слуг. Вампиры тоже являлись к ним и тоже сосали. Уже много ночей. Но недостаточно хорошо или не там. Тот факт, что вся история за несколько рассветных часов обрела такой резонанс в среде местных дам и абсолютно не затронула кавалеров, говорила исключительно об истерической ее природе. У кавалеров, как известно, нет «ὑστέρα». И в этом опасность. Сотня голосящих маток способна поджечь Рим и свергнуть Папу.
- Нет, Ваше Преосвященство. Не довелось.
- Пока мы не получили подтверждения по пропавшим монашкам. Найдите возможность  разобраться в происходящем, брат Агилар.

Официальное обращение превращало любезную просьбу в приказ. Обычно духовник звал Агилара по имени, как сына.
Заканчивая свои утренние рутины,  Гвидо ждал возвращения монашков, посланных в Башню и домой к главе стражи, чтобы установить, где тот есть. Но ребята не обнаружили Рафаэля. Зато расспросили слуг и стражу и выяснили, что тело монашки действительно существовало и отвезено в мертвецкую при Благотворительной больнице. Там оно, надо думать, попало в руки к доктору Гизу. По крайней мере, падре посмотрит на девицу, если действие женской крови пройдет, и она обернется Альтамирой, то они встретятся - так или иначе. С этими невеселыми, но забавными мыслями, Агилар отправился навестить  своего знакомца. Будучи человеком глубоко верящим в конечное торжество науки, он не раз обращался к французу за помощью в  обследовании тел для установления причин смерти. Монастырский лекарь был человеком старой закалки и препарировать мертвых не намеревался во славу Геенны Огненной. Де Гиз же наслаждался  возможностью резать безнаказанно, чтобы потом недорого выкупить свое прощение у Господа.
В подвале покойницкой было прохладно и знакомо пахло тухлятиной, как в склепе. Граф казался здесь ангелом смерти. Прекрасным и мрачным, как все ангелы этого толка. Такая порода.
Инквизитор, остановился в дверях, опершись плечом о косяк, и рассматривал голые голубовато-серые женские ступни.
- Доброе утро, доктор.

+3

3

Рафаэль не любил проходить через больницу, как не любил вспоминать о тех редких и полных душевного отчаяния днях, когда сам оказывался на попечении медиков. Его тело было его оружием и его наслаждением, любые напоминания о смертности были для Рафаэля мучительно нестерпимы.
А в богадельне запах смерти был куда крепче, чем даже в полевой палатке дока Ди. И это был не запах крови, мук, стремительного сражения раненых и врачей с Костлявым Стариком, нередко заканчивавшихся и победой. Нет, это был безнадежный невыветриваемый смрадный дух всевластной смерти, смерти медленной, гнилой, неотвратимо как древоточцы, превращавшей в труху все силы и мужество человека, лишающей его даже надежды на достоинство в последние его дни. Здесь собирались вся беспросветность и вся бессильная нищета Кордобы. Для бедняков попасть в больницу бывало страшнее самой смерти - у себя дома, среди близких или в одиночестве, но все же в некоей иллюзии бедняцкой гордости.
По счастью, к мертвецкой можно было проехать задними воротами, что он и сделал. Неуправляемый страх перед больницей, перед лицом безнадежной покорности здешних насельников был не тем врагом, с каким Рафаэль мог сразиться, и он отступал всегда, когда удавалось.
Служитель, невзрачный, усталый, незаметный как моль, возник принять поводья, но Рафаэль жестом отогнал его прочь. Он не собирался задерживаться в этом месте дольше чем надо, так что в здешних конюшнях Игруну делать было нечего. Он оставил своего муарового вороного у коновязи и потрепав по атласистой шее, прошел ко спуску в подвал.

Проходя под холодными мрачными сводами, Рафаэль стянул перчатки,  сбил ими пыль с одежды и зевнул, чуть не порвав рот. После бурного и чересчур раннего утра, завтрак был слишком плотен, вино - слишком хорошо, а в богадельне смердело как в богадельне, и можно было поручиться, что добрейший доктор Максимилиан сам не рекомендовал бы портить пищеварение местным зловонием.
Крепкие дорожные сапоги впечатывали каждый шаг в истертый каменный пол, словно ими Рафаэль вбивал свое право - право живого - заявлять о себе звуком и действием. Неплохо бы и светом, но тлело свечное мерцание только впереди, там, где слышалось позвякиваие инструмента и - хм, два голоса.
Док Максимилиан не один? Если бы вторым был служка, звучал бы только голос врача. Не предаваясь гаданиям, гадать - дело богопротивное, - Рафаэль быстро вошел в трупняцкую комнату и громко хмыкнул при виде воронье-черного одеяния священника.
“Разрази его Святым Крестом да раком через коромысло, каким ветром принесло эту черную птичку?” Но у “птички” были знакомые осанка, фигура и движения, а мгновением позже Рафаэль увидел и лицо.
- А, отче Гвидо!
Он снял шляпу и наклонил голову в формальном:
- Благословите, святой отец, - и выпрямился сразу после ответа священника, оглядывая помещение. Труп еще был нераспочат, не считая той пробы, какую уже сделал убийца. Рафаэль отложил шляпу на скамью у стены и сунул перчатки за пояс.  Вопросительно взглянул на Максимилиана, потом снова на священника. Помимо того, что отец Гвидо был служителем Божьим, он - немаловажный момент -  был еще и инквизитором. И заминка с началом осмотра трупа выглядела очень красноречивой.
- Что, сплетни уже всю Кордобу обежали? Клопы в городе покрупнели с зимы… Отче, как бы без паники и слухов узнать, уж не монашка ли эта женщина, в самом деле? Выглядит неказисто, - но голова-то бритая.
Ага. С чем бы ни пришел инквизитор, на минуту сделать его своим помощником в расследовании - и заручиться толикой его поддержки - всегда не лишне.

+2

4

Дело это было темное и запутанное – годичной давности.  С тех пор ученый доктор и не менее ученый, но в совершенно иных стезях, церковник, пребывали в отношениях ядовито доверительных, как бывает между умными людьми, неспособными по-настоящему дать друг другу желаемого. В момент появления в городе нового медика падре Агилар по опыту знающий, что всякого врача в городе необходимо иметь под колпаком - если не сказать под рясой - Святой Матери нашей Церкви и мачехи Инквизиции, как раз придумал, как бы, пользуясь служебным положением,  покрыть неприятно образовавшиеся недостачи и перерасход в отведенном его группе бюджете… 
Сперва кладбищенский сторож сообщил достойному семейству де Гальегос, что ограблен их родовой склеп с плачущим ангелом у дверей. И впрямь воры вынесли тела досточтимой донны Розалии, двоюродной сестры главы дома,  и ее дочери, Доньи Элеоноры, умершей в юном возрасте. Обе дамы погибли от одой и той же загадочной лихорадки. В то время около десяти лет назад поветрие охватило всю Кордобу,  унесло около двух сотен жизней, и кануло так же неожиданно как и нагрянуло – в Лету.  Дамы же были погребены в драгоценностях, как и полагается дочерям испанских аристократов. Так вот драгоценности эти вскоре всплыли у иудея ростовщика в Кадисе, не прошло и недели. А бреши в инквизиторском бюджете были аккуратно подлатаны. 
Зато останки сгинули. Как казалось. Пока лучевую кость в узнаваемом рукаве не принесла в один из палисадников бродячая собака. А на следующий день псы отрыли дам на дворе мэтра де Гиза. И если родительские луидоры и честные  глаза  доктора могли убедить стражу в происках недоброжелателей, то когда в дом явился внимательный инквизитор с добрым усталым взглядом, деньги потеряли власть. Падре участливо сообщил, что испанская церковь против вскрытия могил и исследования останков, даже если они помогут в поисках лекарства от печально известной лихорадки, принес свои извинения за вот такую отличную от французской суровость и пожелал осмотреть дом, пообещав, что это обеспечит мэтру мир с местной церковью, которая не склонна ставить под сомнение решения местных светских  властей. Рука, как говорится, руку моет. Сперва в доме нашлась девичья одежда, но мэтр объяснил эту вольность данью памяти оставившей его подруги, показал миловидный портретик, и отче вполне  готов был принять эти французские штучки. Но каково же было удивление святого отца, когда в доме кроме ожидаемых медицинских атласов нашлись старинные рукописные книги о работе с кровью. То ли переписки из латинских источников, сильно измученные суевериями эпохи, то ли вольные сочинения… Сеньоры потолковали об очищающей силе пыток, методах и  последствиях, и на хирургическом столе в этих опытах осознали себя не сразу. Но делать вид, что происходящее обоим глубоко отвратительно, не стали. Засим и расстались добрыми друзьями и ревностными католиками, так что в дальнейшем им не нужно было искать оправдания встречам.
Гвидо обошел вокруг стола, разглядывая девицу, пока врач совершал вежливые ритуалы до знакомства с трупом.
- С божьей помощью, - отмахнулся крестным знамением, освятив ланцет. – Рассчитывал встретить здесь Альтамиру. Ты его ждешь?
Обойдя со спины, мягко коснулся двоеперстием впадины в основании черепа. Надавил, вызывая импульсивное желание откинуть голову. И скатился подушечками по шее вдоль хребта. Наблюдал за мэтром с затаенной улыбкой, с плутовским смирением. И нового гостя заметил не сразу, но вопросом: а что тот увидел? – не задавался. Все мы видим то, что готовы видеть. А к таким откровениям  Рафаэль не готов.
- Аа! Доброго дня, виконт! – и  стражника перекрестил так же размашисто и формально, как  тот кланялся.
- Без паники и слухов мы не обошлись – уже. Впечалительные девицы утверждают, что их тоже сосали, да не высосали… - удивительным образом исхитрялся сохранять невозмутимость. – О чем предъявляют претензии на исповеди. Велено найти кровопийцу и заставить дососать.
Развел руками. Чувство юмора у святого отца было своеобразное, но присутствующие были с ним давно ознакомлены.
- Бритая, слышал, - поморщился, разглядывая голубоватый фарфоровый лоб жертвы с серой лилией волос. - И с клеймом.
-  Мы написали в ближайшие женские монастыри и ждем ответов. Из городского Св. Паулы никто не пропадал. Но настоятельца явится к отпеванию, чтобы опознать тело: некоторые девицы  отпущены по монастырским делам в окрестности города и не возвращались.
Он подошел ближе, сократив расстояние до доверительного, оставил за спиной доктора, корпящего над трупом с нежностью любовника, подлинно французской. Склонился к уху виконта, жестом фокусника извлекая из-за манжета полученную от Главы писульку. Повертел ее в пальцах, заслонив плечом от мэтра, и отдал главе стражи:
- Впрочем, личность девицы установили, - произнес одними губами, тщательно пряча улыбку.
Виконт, это вы.

+2

5

Скверно тянуло гнилью, грязью, заразой, стоялой водой и разложением. В мертвецкой было полутемно, свечи и лампы были сдвинуты на поставцах так, чтобы давать какой-никакой обзор на стол и разложенные там останки. Мертвое тело казалось в их подрагивающем свете зеленоватым и, каким-то образом, еще более мертвым, чем уже было.

Падре Агилар лучился такой коварной добросердечностью, что Рафаэль даже помедлил секунду забирать из его рук какую-то бумажонку. Если бы сказки да были правдой, если бы руки людские, касавшиеся вещей, могли оставлять неистребимый след, - он заподозрил бы, что святой и улыбчивый отче норовит получить следы его, Рафаэля , рук на некоем крамольном письме. И тем получить какой-то сильный козырь в нескончаемой негласной борьбе между мэром и Церковь Кордобы, а вернее, закулисными шептунами ее - инквизицией.
Прочитав донос, Рафаэль почувствовал, как тот вписывается в бредовую явь сегодняшнего дня. Он
безголосо хохотнул, притиснул зубами рвущийся из груди смех, медленно выдохнул и перечитал писульку еще на раз.
- А я думал, что это у меня служба веселая, - сдавленно пробормотал он. - Кого-то точно не там сосали.
Но смех смехом, а если навет послан, и его примутся проверять со всей  присущей Инквизиции дотошностью, то под запись попадет и будет вывернуто любое, самое давнее слово. Нет, связываться с инквизицией по другую сторону, чем обычно, он не хотел. Совсем не хотел.

Глянув на дона Максимилиана, Рафаэль кивком пригласил падре Гвидо отойти в сторонку. Не так ради приватности, как с тем, чтобы не потревожить сосредоточенное кишкоройство медикуса.
Он не понимал одержимости этих людей трупами, но покуда их чудачество шло на пользу его городу и его людям, готов был поддерживать любого анатома. Дон же Максимилиан не просто был полезным чудаком, но чудаком из благородной семьи, что оправдывало любые умеренные странности. Пусть даже Рафаэль его не понимал.

Вот падре Гвидо Агилар был человеком понятным, привычным. Въедливым церковным прохвостом, под языком которого было спрятано больше смертей, чем в хвосте скорпиона.
В непонятных ситуациях Рафаэль предпочитал видеть рядом с собой хотя бы понятных людей.
- Так что прикажете мне теперь делать, падре? - негромко хмыкнул он. - Готовиться к отчету перед вашими коллегами по делу о недососе, или лучше пойти досовать?
Мертвецкая была тем еще местом для бесед, но, возможно, это и входило в замысел падре Агилара.
Рафаэль повертел в пальцах листок, рассматривая каракули и бумагу. Он не был специалистом по стилю и почерку, но писулька выглядела безграмотно. Особого значения это не имело. Раз падре счел возможным показать сей манускрипт подозреваемому, значит, скорее всего, обвинению не нашлось места в очереди дел Святой Конгрегации, о чем любезно и уведомил падре Агилар этим жестом.
Цену своей любезности он наверняка озвучит в должное время.
- Женское образование, как ни поверни, все ж таки - зло… Стало быть, я пока что устраиваю Святую Матерь нашу Церковь на капитанской должности? - уточнил Рафаэль с усмешкой. - Отче, я ваш должник. Я бы еще больше влез к вам в… - что-то запершило в горле, он кашлянул, прежде чем продолжил: - ..в долги, когда бы вы помогли распутать это дело.  Если убийца - живой человек, то, милостью Богородицы, я его поймаю. А вот всякая нежить, вампиры, - они, пожалуй,  из вашей епархии, падре.

Медикус заговорил, и Рафаэль, слушая, обошел стол с распотрошенным трупом, встал напротив, разглядывая, во что наука превратила ничтожные остатки достоинства, обычно присущие смерти - пусть даже смерти самого жалкого и неудачливого существа. Он попытался сосредоточиться, но взгляд невольно скользил по липким испачканным пальцам дона Максимилиано, по разверстой бессмысленности плоти.
- Жениться, что ли, - рассеянно пробормотал он, не то делясь раздумьями, не то просто выдав вслух запутанную ассоциацию. - Так вы все же не исключаете возможность вампира, дон Максимилиано?
Он поднял глаза от трупа на его потрошителя. Костистое тонкое лицо медикуса было нервно напряженным, увлеченный блеск глаз подсказывал, что дон Максимилиан сейчас где-то в иных мирах, и довлеет ему совсем иная логика.
- Дон Максимилиано, - настойчиво повторил Рафаэль, - эта женщина умерла от дырок в шее? Если отвлечься от вампиров, как возможно оставить такие раны? Не сапожным же шилом. Через раны от шила столько крови не спустить. Москитов эдакого размера я не припомню ни в Испании, ни в Италии… если только завезли из Америк?
Рафаэль перевел взгляд на падре, обращаясь и к его опыту тоже.
- Кого нам искать, как думаете, сеньоры?

+2

6

В некотором роде лишенный политической тонкости, более всего на службе затруднялся улавливать начальственные полутона. И неловкость эту добирал смекалкой и опытом болезненных промахов, все время опасаясь неверно интерпретировать интонации руководства. Вот и нынче по дороге в больницу раздумывал, есть ли причина тому, что писулька касательно Альтамиры и история вампиров были поданы ему друг за другом. И все более приходил к пониманию предложенной Главою стратегии: дело необходимо забрать у стражи и учинить для горожан театральное представление. Если слух о вампирах возник, то людей нужно успокоить тем, что более всего апеллирует к их непритязательному, но образному мышлению, взращенному церковью и народными поверьями, но никак не энциклопедистами и передовой наукой. Заявление стражи, сухое и краткое, едва ли впечатлил безграмотного виноградаря, пастуха или сборщика оливок. А катарсис кострища на центральной площади не только очистит их душу, но и убедит в безопасности этого мира, где войны во Христе берегут их и их семьи, деревеньки, откуда те родом, от мифических ламий. Кто бы ни был этот убийца, он попытался наступить на подол рясы самого Главы инквизиции в славной Кордобе, и дело обрело масштаб вендетты. Никто не может подвергать Господню мощь мелочным сомнениям. Мелькнувшее утром подозрение, что анонимный донос за авторством самого Главы могла бы сойти за проблеск интуиции. Во всяком случае, бумажка очень удачно попала ему в руки.
- Я бы досовал, - вежливо улыбнулся, понизив голос до доверительности. Если Рафаэль предлагает такой вариант, авторство анонимки, вероятно, для него очевидно, а вина доказательств не требует.
- Я оставлю письмо вам, виконт, но взамен Глава просил бы дать нам возможность придать пагубные и тлетворные слухи о нечисти очищающему пламени, вне зависимости от того, к чему придет следствие…
И достанет ли ему доказательств.
Взгляд у Агилара был пронзительный, черный как щупальца хтонической  мглы до Творения, как оскислившиеся от времени гвозди, вроде тех, которыми сына Господня прибивали к кресту. И сейчас Альтамира мог вполне разделить это сомнительное, но священное удовольствие со Спасителем. Конфликта с вожаком господних псов светский человек желает едва ли.
Церковник повысил голос, определенно предназначая последние свои слова для обоих слушателей:
- Потому что истинная вера в доказательствах не нуждается.
Зато нуждается в кровавых казнях.
- Вы можете всецело полагаться на мою поддержку, Рафаэль.
Знал, что будут торопить, как только мэру разонравятся волнения, откормившиеся на бедняцких страхах. Для репутации градоначальника весьма вредно, когда люд начинает вооружаться вилами и выходит на центральную площадь с требованием защитить. Ладно бы накормить. Хотя в нашей провинции и с этим валко, как сейчас везде. Бунты вспыхивают то там, то тут…  Слишком рьяно рождается в толпе это опасное народовольное «или»: или вы нам, или мы вас… Поэтому действовать надлежало быстро и эффективно.
Обернулся к столу, сочтя свой разговор с виконтом временно завершенным. Временно. Мы еще к этому вернемся.
- Иногда женщины стригутся  в финале своей беспутной жизни, вкусив всех грехов и выбрав путь истинной веры. Почему вы, мэтр, полагаете ее шлюхой? Свежие мозоли  во влагалище?
Шутки шутками, а у таких худющих девиц от употребления бывают синяки на выступающих костях таза. Здесь же ничего подобного не было.
Обошел стол, разглядывая мертвое осклизлое лоно, любезно распахнутое врачом, как спущенный ношеный чулок
- Она свежее изнасилована, есть повреждения, посторонние предметы? Французская оспа? Многорожавшая?
Дознаватель вынул из-за широкого пояса маленькую записную книжку с кованными уголками и графитный карандаш и принялся зарисовывать труп. Надо отдать Агилару должное рисовальщиком он был весьма приличным. Рисование не позволяло ему упустить деталей.
- Сколько у нас нынче домов утешения, сеньор Рафаэль?

Уличная проституция последние годы была под запретом, и если некая вдовушка сговаривалась ублажить соседа за курочку-несушку или починку крыльца, то Альтамира не имел к этому никакого отношения и не получал барыша. А вот если из портового борделя (уж светским щеголям клеймленную не подадут, да еще такую тощую, да еще больную…) пропала девица, тут можно пригласить для опознания хозяев почтенных заведений.
- Может быть, у вас найдется эксперт по шлюхам … - сказал бы «в штате». Но предпочел не дразнить честь служивых кабальеро, - где-нибудь в камере. Надо бы опознать в ней местную работницу. Или не местную. Возможно,  ее убили не здесь, и кровь стекла где-то в ином месте.
- Как давно вы сказали, мэтр, девица почила? – обходя вокруг стола, любовно чиркал карандашом, а оказавшись за спиной де Гиза, огладил подушечками поясницу врача, привлекая его к совместному фантазированию.
- Может быть, нам стоит поискать ее работодателя в Кадисе? Там спрос на этот товар побольше… - взглянул на стражника по-над плечом анатома. Международный порт все же.
- Когда вы говорите скачать, вы заставляете мое, - сердце взволновано биться, - мое воображение рисовать человека с мехами, нагнетающего давление в вены. Иначе кровь свернется. Свернется, быстрее чем вытечет, верно?
Шепот над ухом сделался вкрадчивым как сытое мурлыкание большого кота, взгромоздившегося на хозяйские плечи.
- Или сосущего через тонкую полую трубку… гусиное перо или инъектор Паскаля… позволяющего стекать… Зачем?
Склонился над трупом, рассматривая отверстия на шее, тронул бледную ткань карандашом с явственным теперь мертвенно-карим кантом. 
- У ранок обожженные края, - начертал заметку в блокноте и перевел вопросительный взгляд с одного собеседника на другого.
- У вампиров раскаленные зубы,  не знаете, сеньоры? Думаю, это ляпис, – завершил для себя и повысил голос. – И так… она от кого-то бежала или шла обнаженная, не разбирая дороги. Иначе хотя бы ноги ее были защищены туфлями и юбкой, а ссадины и наколы здесь выглядят свежими. Пьяна она не была. Вы чувствуете перегар, сеньор Максимилиан? Я – нет. Она была в трезвой памяти, в своем ли уме – вопрос. Итак, обезумевшая голая шлюха бежит через ночную Кордову. Отчего? Я позволю себе предположить, что в страхе пред тем, кто недавно прижигал ей вены на шее. Это было до ее бегства, иначе убийца просто взял бы кровь из раны в груди. Вероятно. Трудно представить, что кто-то нашел на улице бездыханное или хотя бы бесчувственное тело и решил бы отсосать из него кровь в дорожной пыли, пока та не свернулась. Итак, сначала у нее отняли кровь, верно, мэтр? Потом она бежала, потом был удар… шпагой? Ножом? Догнал ее тот, от кого она сбежала, или какой-нибудь поддатый кабальеро спасал себя от привидевшейся бродячей покойницы. Выглядела она, вообразите... и при жизни  не слишком роскошно: тощая, лысая, обезумевшая, вся в шрамах.
Повел теплой ладонью по бедру доктора и прошел к изголовью, чтобы поднять веко трупа.
- Что это за хворь у нее? Не похожа на оспу… все тело в старых и мелких следах... нарывов, что ли?
С брезгливой подозрительностью взглянул в лицо врача. Непонятная болезнь… Не проказа… Не чума…
- Зрачки самые рядовые. На отравление красавкой не похоже.
Еще раз принюхался к губам: нет перегара, ни сладковатого мышьячного душка. Случалось, в попытке навести красоту девицы употребляли столько белладонны, что на время теряли рассудок. Зрачки от этого, конечно, расширялись до слепоты.
- А что у нее в желудке?
Это любопытно, но не так важно. Опоили ли девицу? Держали ли в голоде под замком? Или она вечером отужинала с клиентом. Со своим последним клиентом, надо думать, дела это не меняет.
- Позвольте, я предположу сеньор Рафаэль? Отсасывать кровь, как изволил указать нам мэтр де Гиз, используя ляпис и гусиное перо, а уж тем более инъектор, скорее всего, будет врач или сектант-дьяволопоклонник. Возможно, в одном лице. Это, несомненно, образованный человек, скорее всего аристократ. Возможно, недоучившийся медик, впавший в ересь. Или опытный – потерявший пациента, иногда тяжелые испытания заставляют отринуть Господа и обратиться ко тьме. Студент? Разве что из вечных. Для юноши слишком цинично обрить и раздеть несчастную. Хотя нынче такая молодежь…  Или группа людей. Думаю, нам стоит узнать, не пропадали ли где шлюхи и опросить жителей окрестных домов. Если она просила о помощи, выла, плакала или бесновалась на улице, возможно, удастся определить, откуда она шла. Или ее искал всадник?  Метался по улицам? С псом? Благородный человек будет верхом и при шпаге, прав ли я?
Черканул карандашом в блокноте и поднял уютный взгляд на начальника стражи.
- Возможно, моя гипотеза покажется вам стройной, сеньор Рафаэль? Едва ли мои выводы чем-то вас удивили.
- Позвольте мне любопытство, дон Максимилиан, чем бы вы, например, воспользовались, пожелай вы высосать кровь у живого человека? Кроме пиявок. Зачем может понадобиться свежая кровь, если опустить вариант ереси, недоступной, конечно, пониманию благочестивых детей Божьих. Вам не случалось слышать или читать о таком в ваших научных кругах? И зачем прижигали бы раны? Не для того ведь, чтобы сохранить свидетелю жизнь, верно? Или как раз для этого?

Де Гиз отличался той плывучестью мысли, которая вообще свойственна гениям и безумцам, тем для кого озарения ближе тарелки гаспачо. Но сейчас его манера казалась особенно ускользающей, обычно он бывал словоохотливее…

Отредактировано Гвидо Агилар (2015-04-12 16:04:47)

+3

7

- Какая такая селедка? - Рафаэль без понимания уставился на медикуса. - Как пущена в ход?

Его смутных познаний в немецком, после австрийской кампании, хватило, чтобы четко разобрать в объяснениях дона Максимилиано, что неведомый придурок запихивал в раны на шее девицы... что? Hering ([‘хе-ринг])? Каким, интересно, образом? По дыркам судя - разве что анчоусы. И на… простите, зачем?
Брр! Ну и извращения приходят на ум этим докторам!
Новопридуманное медикусами словечко из искаженной латыни, jeringa ([хе-’рин-га]), бывшему команданте гвардии и капитану стражи говорило куда меньше, чем аппетитная жирная рыбина, странным образом причастная к убийству.

Упоминание о Кортесе тоже не вызвало никаких ассоциаций с "кровавыми банями", кроме разве что истребления местных язычников, зато вывело Рафаэля из легкого ступора.
Он рассеянно кивнул при словах о книге.
- Да, помню. Хорошее описание оборонных сооружений этих дикарей. Если бы не порох… Но, дон Максимилиан, о какой "особой" крови вы говорите? Вы же не имеете в виду, помилуй, Боже, августейшую фамилию? Или она - еврейка?
Одно за другим, дичайшие предположения сеньора де Гиза все больше заставляли Рафаэля сомневаться в его трезвости. Никто не осудил бы медикуса, понятное дело, даже будь он пьян в драбадан, - постоянно работать в этой зловонной клоаке, с самыми гадостными заболеваниями, да еще и находить во всем этом какой-то повод для оптимизма и - по трезвяне, сам Рафаэль точно не смог бы долго.

Но все же его напрочь не занимало праздное,не ко времени, любопытство дона Максимилиано к обработке ран после пыток. Не сам ли достойный медикус не одну дюжину раз поднимал на ноги и готовил к достойной встрече с Создателем преступников, сознавшихся, раскаявшихся и приговоренных в полном соответствии с законом!
Рафаэль нетерпеливо взмахнул рукой, останавливая общие рассуждения собеседников.
- Дон Максимилино, вы уверены в причине смерти? Крови почти не вытекло. Да, дыра знатная, и удар точный, рука поставлена хорошо. Но почему вы уверены, что до этого удара она была жива?
Он снова натянул перчатки, как делал всегда, когда прикасался к трупам или предположительно больным, на памяти были жертвы не столь уж давней эпидемии, крепко взял покойницу за плечо и повернул руку, потом проверил ногу - убедился в своем предположении, что связывали ее неоднократно, но суставы не выворачивали. А вот старые следы плетей и клеймо заведомо вызывали нерасположение к мысли о королевской крови, пусть даже и в отдаленном потомстве. Еще не хватало колдовства с кровью ради покушения на венценосцев.
Взяв одну из свечей, он снова рассмотрел клеймо. Так метили французы, метили не шлюх, а ражих и ворье. Рафаэль вернул свечу на подставку и, палец за пальцем, снял перчатки, чтобы снова сунуть их за пояс.
- Подвесили, спустили почти всю кровь. Разве этого недостаточно для смерти, дон Максимилиано?
Почему-то ему хотелось, ему было важно, чтобы эта искалеченная насмешка над женщиной умерла не от клинка, не от честной стали. Словно подобная смерть оскверняла оружие и делала преступление еще более гнусным. И, не желая признаваться даже себе в подобной сентиментальности, Рафаэль быстро дернул губой в хмурой усмешке:
- Могли ударить, выпуская душу, чтобы ее призрак не превратился в брухо и не приходил к убийце ночами.

Он посмотрел на падре Гвидо, чуть кивнул его вопросам.
- Да, я послал проверить бордели у реки и за стеной. В черте города есть сеньоры, работающие “на дому”, но они так популярны, что у них не было бы времени дойти незамеченно до подобной степени изнеможения. Соседей опросил я сам, по другим улицам прошлись сержанты. Можете догадаться, чего они понаслушались. Половину Кордобы можно отправлять на костер, но свидетелей - никого. Перед рассветом, когда эта бедняга шла по улицам, в домах либо беспробудно спят, либо наслаждаются совсем другими стонами…
О том, что утром же был задержан воришка и ждет своей очереди на дотошный допрос, Рафаэль не упомянул. Никто в здравом уме не отдаст свидетеля инквизиции прежде, чем получит от него все, что тот способен членораздельно сказать. Не стал он говорить и об опрошенных владельцах трактиров, гостиниц, пансионов, - эту женщину могли привезти из другого города совсем недавно, и в новом городе она могла найти возможность к побегу.
Сейчас часть его людей опрашивала бродяг, цыган, нищих, всю уличную шушеру, способную ради своего спокойствия дать больше информации, чем каяльщик на исповеди.
И, бесспорно, в основном падре Гвидо был прав. Могли быть среди простолюдья и те, кто худо-бедно владел шпагой, но твердая рука и точный глаз нарабатывались годами. Это мог быть только человек хорошего происхождения.
Дворянин, недоучившийся, а то и переучившийся до полного безумия медик, - это имело смысл, но среди знакомых Рафаэль не припоминал ни одного кордовца или приезжего, попадавшего под описание. Он вопросительно взглянул на де Гиза.
- Дон Максимилиано. Кто, кроме вас, в Кордобе интересуется медициной или чем-то в подобном, - Рафаэль указал подбородком на труп, - роде? Я думаю, вы обмениваетесь наблюдениями и рассказами в своем кругу интересов.

Отредактировано Рафаэль Альтамира (2015-04-16 19:54:19)

+2

8

Дело ясное, что дело темное…

Отметил, что густой гнилостный смрад почти исчез, обозначив привыкание. Приходилось читать о миазмах, исходящих от людских тел при разложении и способных приносить болезни и сводить с ума. Но сведения эти хоть и временно утвердились как новомодная точка зрения, все  же  были разрознены и не имели фактических подтверждений, а, стало быть, оставались  частными домыслами.
Агилар проследил за самокруткой доктора, которую тот использовал как указку, и склонился к шее несчастной, чтобы еще раз разглядеть обожженные края ранок.  Завораживало скольжение уголька в вязком воздухе. Наитием точно мягким толчком его поразило сходство диаметров. Едва ли кто-то прижигал ранки сигаретой, чтобы остановить кровь, но томительное беспокойство за грудиной, словно там заметалась в клети ребер холодная мышь, заставило церковника поднять глаза. Из этой страной позы, не разгибаясь, взглянуть в лицо врача, бледное от бессонной  ночи… от ночи без сонной… пугающе искаженное, исковерканное углом зрения и талыми тенями, которые косо разбрасывали масляные светильники. Лицо, похожее на гротескную маску.
Проблема всех наитий в том, что они ничего не говорят прямо. Казалось, было что-то исключительно важное в той дуге-траектории, которую проделывает сигарета до ранки на шее, но что именно это значит, нет никакой возможности уяснить. Священник выпрямился, не сводя с глаз Гиза, но, не желая беспокойством своим привлечь внимание их свидетеля, старался держаться спиной к стражу порядка, чтобы опытный взгляд не отметил посетившее падре смятение мысли.
- Огромная работа, сеньор Рафаэль. Узнать ничего всегда лучше, что ничего не узнать. По крайней мере, мы знаем, что сделали все возможное, отделив плевела и оставив пшеницу, которую теперь надлежит лишь пожать!
Иногда очень важно вычеркнуть все лишнее. Иной раз пойти от противного – наилучший вариант. Взял себе на заметку затребовать сведения со всех соглядатаев в еврейском и мусульманском кварталах, тамошние мистики не лишены интереса к крови, но уже смутно понимал, что вычеркивает лишнее, потому что те и другие воспользовались бы иным оружием, нежели шпага, традиционный выбор европейского аристократа.
- Верно ли я понял, что некто весьма сведущий в вопросах медицины, пытался сохранить девице жизнь, выпуская ей кровь? Но не прибегал к пиявкам, как это принято, а извлекал sangre  порциями для исследования ее странной болезни. При этом ее держали привязанной, но не насиловали, хотя  злоупотребляли ее беспомощностью. Держали длительное время, потому что она успела порядочно отощать. Девице удалось бежать обнаженной, ее догнали и убили весьма… профессионально?
Соскользнул взглядом с одного собеседника на другого: было бы занятно оказаться перед лицом убийц. Холодная мышь за грудиной забилась отчаяннее при мысли, что Макс мог бы предать его ради фехтмастера, тот казался вполне в его вкусе. А главное эта связь позволила бы безнаказанно экспериментировать в Кордобе. Соблазнить инквизитора и главу стражи – развязать себе руки. Впрочем, в эти гнусные подозрения углубляться не пожелал. Не сейчас.
Святому отцу требовалось последовательно восстанавливать события, так он понимал, в какой части логической цепочки упущено звено. Так что рассуждения его часто бывали риторическими.
- Итак, несчастная французская воровка, пожелавшая поискать лучшей доли на благословенной испанской земле, прибыла, чтобы заработать телом, но была отловлена около месяца назад… Ей хватило бы месяца, чтобы так потерять в весе при ее болезни? Или пары недель?
Исподволь священник следил за выражением лица французского доктора, пытаясь уловить напряжение. Мэтр так настаивал на том, что девица не имела к церкви отношения, что казался почти осведомленным. А ведь известно, что паломницы частенько перебиваются распутством в своем долгом пути. Не всегда женщинам подают милостыню с божьей помощью, часто при посредстве иной инстанции. Такую девицу легко поймать и почти невозможно отследить, откуда и она пришла и куда делась…
На озорные провокации медика не обращал особенного внимания. Окажись они здесь наедине, походя прижал бы к стене с рассказом о том, как пускает и останавливает кровь. Но сейчас не желал привлекать внимания к их взаимной доверительности. Однако пометил себе уточнить в больнице, где именно был Максимилиан этой ночью. Не хотел спрашивать прямо, опасался вызвать лишнее напряжение между  ними. Прежде прямых бесед намеревался отправить божью невесту во грехе проведать людей в доме доктора - с бутылью вина - и расспросить о местных делах и нравах. Может быть, девице удастся осмотреть дом до того, как можно будет вытребовать у Главы письмо об обыске. Все же Гизы восходят к правящей французской династии, и рубить с плеча не хотелось. Как не хотелось обидеть и здешних аристократов. А проследить следовало за каждым. Тут Рафаэль был прав, и падре отступил от тела, согласно кивнув в слова стражника.
- Можно поговорить со служащими больницы и сеньорами, ведущими частную практику в порядке консультаций, но можно допустить и гастролера, который привез девицу с собой из Франции, чтобы бросить тело здесь, где ее не будут искать, и двинуться дальше.
Еще не понял, пытается ли отвести подозрение от де Гиза; подозрение, возникшее у него одного. Обратился к Альтамире:
- Нам важно помнить, что дело о вампирах можно сжечь и окропить пепелище святой водой, а дело о врачах может отвернуть горожан от медицины и стоить нам многих жизней, если люди испугаются искать помощи здесь в больнице.
Не смотря на то, что нос притерпелся к смраду, громада больницы как будто ложилась на плечи гостей неуютного подвала и гнала на солнце.

+4

9

Подышать воздухом!
Да ничего больше Рафаэль и не желал, и видеть бы не видел он эту берлогу трупорезов, и это сумасшедшее ледяное веселье , вспыхивавшее в знакомых ему глазах врача, в моменты, подобные этому, вдруг становившегося незнакомцем, непонятным в своей анатомической страсти. Непонятным, непостижимым и потому распространявшим вокруг напряжение, сродни зверю в темноте его норы.
И еще этот шепоток отца Агилара, этот ровный, всепонимающий и все замечающий взгляд и беспощадный совет-приказ. Ну что ж. Значит, ищем вампира. Спорить с Инквизицией - нет уж, графиня-мать не рожала таких идиотов. Инквизиция была силой, которая брала под суд принцев короны, герцогов и князей, так что говорить о меньших!
- Так. Еще раз, - сухо, от осознания собственной беспомощности, он говорил сухо и резко, - Проверьте, верно ли я вас понял, дон Максимилиано. Из девушки выкачивали кровь, и делали это долго. Понемногу.
Долго. Дни, недели? Она кричала, сопротивлялась, - вряд ли подобные процедуры приносили ей удовольствие. Или была пьяна, оглушена, опоена травами? Все равно - требовалось место, где можно было держать бритую женщину и доводить ее до изнеможения с неясной целью… с какой, черт бы всех их побрал, целью?
Может, догадка де Гиза верна - это творили в каком-нибудь борделе, куда наезжают за особыми утехами? В городе есть пара мест, обычные шлюхи там не котируются… а кроме того, недавний дебош в монастыре расширил вселенную для Рафаэля.

- Затем - сбежала. Ее нагнали и убили, одним верным ударом. Между полуночью и двумя часами ночи.
Не самое позднее время, к слову сказать. Еще одна странность. Что там видел этот воришка, недорезанный агнец черного действа? В два часа еще далеко не светает...
Но врачом здесь был дон Максимилиано, и следовало верить его объяснениям... или не верить? Почему?
Странно, что ее занесло в этот квартал. Каким путем? На холм была только одна хорошая дорога, вряд ли девушка в подобном состоянии могла карабкаться по неудобьям, цепляясь за траву и камни. Странно, что ее не нагнали и не убили раньше, - если только ее не держали поблизости. Очень близко…
- Вопрос, дон Максимилиано. Как думаете, в ее состоянии, как далеко она могла уйти? Даже если она нашла способ убежать, ну пусть, в начале ночи, хотя до полуночи ее все же могли не раз заметить. Вряд ли женщина в таком болезненном состоянии, почти без крови могла бы идти долго.

“Вряд ли” - слабо сказано. Рафаэль никогда не считал себя хилым, но он помнил, как терял и терял сознание, пытаясь поднять голову от земли, проползти хоть пару шагов к своим, а крови тогда он потерял поменьше, чем эта шлюшка. И если бы не доктор из Кордобы... Доктор де Кордоба. На краткое время Рафаэль исчез из этой комнаты, снова оказавшись под влажным италийским ветром, чувствуя с оглушающей остротой запахи цветущих садов над смрадом уже разлагавшихся тел, над гнилостным душком от его собственного нутра, рассеченного австрияком. “Да ты везунчик, Фалито. Твое легкое могло спасться как проколотый бычий пузырь.”
Она не могла бежать издалека. А поблизости нет борделей. Да, бордели он проверит. Работы предстояло еще до… изрядно. Но это все будет его заботой - искать дом, искать человека. Этим двоим незачем заморачиваться его делами.
Он перевел взгляд с медикуса на инквизитора и вдруг понял, что только что, сам не заметив, привычкой почти звериной, уронил руку на рукоять шпаги. Нет, не за тем, чтобы обнажать ее против служителя Церкви, по меньшей мере - не здесь. И уж не против медикуса, тощего бормотунчика, с видимостью божественно-невозмутимой поводившего тусклым вонючим окурком над своей мясницкой работой. Рука, тепло устроившаяся на рукояти, лишь подсказала ему то, чего Рафаэль сам не понимал: что-то нарушилось за несколько минут, здесь. Настолько, что не вонь трупнины и болезней вдруг погнала всех троих прочь. Что-то, что не было сказано словами, произошло рядом с ним, а он, вроде бы должный замечать всё и вся как цербер преисподней, ничего не понял. Только почуял - неладное. Опасность.
Инквизитор - понятно. Но врач?
Рафаэль подумал, что понятия не имеет, как владеет лекарь шпагой, - а ведь дон Максимилиано наверняка обучался ею владеть. Почему-то мысль об оружии и мысль о медикусе рядом не вставали.
Но инстинкт бойца шептал не о шпаге. Угрозой было что-то вне оружия. Что-то... от них обоих.
От этих двоих? От них - вместе?
Взгляд Рафаэля изумленно метнулся от отца Гвидо на доктора и снова на инквизитора.
Есть нечто особенное в положении плеч и осанке двоих, связанных большим, чем просто знакомством, когда их стесняет присутствие третьего. И молчание.
Наклон головы. Нарочитость вежества. Скованность подчеркнутой дистанции. И при том - что-то от хозяйской заботы в одном из таких двоих. И доля несоразмерной уверенности, как бы ни пошли дела, - в другом.
Да полноте, что бы ни было между этими двумя, чувство опасности могло быть порождено просто их общим секретом. 
Не будь Рафаэль сам в подобных обстоятельствах, он мог не обратить внимания на детали. Сейчас он понимающе поднял брови и подчеркнуто перенаправил это понимание на труп.
- А. Препараты, говорите, дон Максимилиано? Все же мы ищем кого-то со сдвигом на медицину… Да не смолите вы так эту вашу самокрутку, и воздуха будет больше. Составьте список, буду благодарен. Медик или нет, - Рафаэль смог снова посмотреть на падре Агилара без риска невольно улыбнуться его маленькой нежной тайне, - вы получите вашего вампира, падре. Репутация врачей не пострадает. Убийца - кровосос и поклонник диавола.
Эту фразу и взгляд в глаза он адресовал уже дону Максимилиано, твердо как инструктаж своим стражникам.
- Благодарю, сеньор де Гиз. Жду вашего списка к вечеру. Труп приведите в порядок и запакуйте в гроб с полукрышкой, чтобы можно было до похорон посмотреть на лицо. Может, кто опознает. Насчет отпевания решите со священником больницы. Пока что по городу не откликнулись родственники или друзья, кто хотел бы о ней позаботиться, значит, внесете в счет муниципалитету, как всегда.

Он с досадным недоумением взглянул еще раз на клеймо покойницы. Что-то ускользало, что-то он не заметил, но знать бы - что?
- Кто как, а мне самое время прополоскать горло от этой вони хорошим вином. Сеньоры, доброго дня. Падре. Моя признательность.
Он простился с ними одним кивком и оставить этих двоих, быстро покинув могильник.

+2

10

Момент, когда все сходятся в понимании истории, становится обычно тем моментом, когда пора прощаться, потом что вся истина, которая могла быть извлечена из трупа, путем его длительной  перегонки сквозь домыслы и подозрения, стала уже абсолютным дистиллятом. Агилар привычно кивал словам Рафаэля, как будто стражник уточнял свои цепочки причин и следствий в первую очередь у него, а уж потом у анатома. Кивал он привычно, как принимал исповеди, колыханием тени за окошком исповедальни и краткими междометиями давая собеседнику понять, что его греховная история нашла себе достойного слушателя.  Рад был, что не ему, а страже придется занять себя исключением и отметанием ради правовой чистоты вопроса и формальностей судопроизводства, но основная идея теперь ясна, и можно предаться размышлениям.
- Господь с Вами, Рафаэль, - осенил уходящего смазанным знамением, завязшем в густом свечной смраде и благоухании вскрытых потрохов. Отчего-то люди со вспоротым нутром – будь то на поле боя или на столе анатома – омерзительно воняют непереваренной пищей и испражнениями. Труп еще не источал острого запаха гнилой плоти, какой она будет дня через два-три, привлекая мясных мух. Сейчас распахнутое как корсет брюхо смердело дерьмом и желудочными соками. Масляные лампы чадили, табачные дым висел в этом липком воздухе густой пеленой, сквозь которую можно было рассматривать лицо доктора как под вуалью. Прекрасная атмосфера.  Если Альтамира и испытал укол интуиции относительно тайн, связывающий церковника и представителя прогрессивной науки, то едва ли он имел представление о болезненной извращенности этой связи.
- Итак, в этом городишке, - подхватил пренебрежительную интонацию Гиза, - не так уж много лекарей, способных ловко использовать инструмент? Не многие здесь закончили Сорбонну. И даже Мадридский университет - единицы. Я бы сказал, мы смело можем исключить всех служителей этой больницы. Слишком прогрессивные методы для недавно мавританской провинции… Ты позволишь?
Когда переходит к более фамильярному обращению, переходит и от просьбы к требованию. Пусть и вежливому, пусть приятно предлагающему альтернативы, но это выбор без выбора, которым любит баловать своих подопечных. Без выбора, потому что, зайдя со спины, легко запускает руку в карман щегольского камзола, чтобы выудить золотой портсигар с гравировкою и драгоценным украшением на крышке. Фамильную ценность или подарок любовницы? На вдох прижимается плавно, дразня напряженную спину близостью тяжелого распятия под сутаной, напоминанием о том, как оно  прохладой постукивает по губам, когда падре вбивается с рваной настойчивостью в тесное, но жадно до ласки нутро натуралиста. И как его можно хватать зубами, чтобы притянуть любовника хомутом серебряной цепи, передавать из губ в губы, оскверняя алчной случкой языков жертву Господнего сына.
Ловко извлек папироску, скрученную из лучшего кубинского табака. Воистину, мэтр знает толк в удовольствиях и умеет себя побаловать. Прикурил к масляной лампы и, неспешно пуская сочиться сквозь губы, вернулся к трупу. Склонился у шеи девицы, внимательно глядя на ранки, как будто не созерцал их все нынешнее утро. Обдал безжизненную замолчавшую на всегда артерию дымным облаком и точным движением всадил сигарету в почерневшую ранку. Затрещала влажно, потянуло паленой плотью. Диаметр ожога совпал идеально. А ведь самокрутки тем и хороши, что это всегда штучная работа, каждый крутит их сам, и диаметр их больше связан с жадностью и размером подушечек. Самокрутки, вообще, довольно примечательный способ употреблять табак. Не здешний. Агилар вскинул испытующий взгляд на своего собеседника.
- Это не ляпис, Макс. Их прижигали огнем.
Оторвал  сигарету от шеи покойницы, роняя пепел на столешницу, сделал новую задумчивую затяжку и встал, рассматривая врача через стол и непристойно распахнутый труп. Женщина, словно шкатулка, из которой грабитель вырвал махом все драгоценности и отшвырнул в дальний угол.
- Ты это знаешь. Я это знаю. И, думаю, Альтамира тоже это знает. Он не дурак. Едва ли мы отвлекли его болтовней.
Беги, Макс. Беги.
- С кем ты провел ночь?
Взгляд священника заволокло смешливее хищное выражение, в миг подменившее обличающую тревогу ревнивым любопытством любовника, превращая допрос в игру. Но  Макс был знаком с падре слишком давно, чтобы обмануться. Дверь за спиной манила обещанием на свободу.

+2

11

По складу своему Агилар был из тех заступников веры, для которых наилучший аргумент в любом споре – двуручный меч. Ни ученые звания, ни тонкости схоластики, ни новейшее естествознание, которое он находил великолепным – ничего не удовлетворяло в нем жесткого охотничьего инстинкта, когда тварь надо рвануть одним броском. Сарацина – одним ударом. Он был бы славным крестоносцем. Он и был крестоносцем. А еще вором и разбойником. Как любой средневековый вояка. Во славу Господа.
И как любой игрок, блефуя, ожидал выиграть одним  махом. Потому что через выдох обман раскроется. Конечно, никто не прижигал девице шею самокрутками. Едва ли так можно остановить кровь. Но зрелище могло быть шокирующим, а доктор был человеком тонкой души. По-своему стойким паладином, но иногда, если попасть в точку максимального напряжения, можно разбить стеклянное зеркало одним касанием. И Агилар понадеялся на свою интуицию. Интуицию ли?
Он достаточно хорошо успел изучить  мэтра, чтобы знать, что тот плохо распознает сигналы своего тела, как все гениальны люди бывает увлечен познанием, захвачен какой-то идеей, а чаще одержим переживанием. Чувства властвовали над ним безраздельно, тело влачилось следом. Максимилиан был из тех, кто забывает есть или спать, умеет не дотянуть или перетянуть ремень, не замечает, что болен, пока не сляжет. Сейчас он был истощен. Ни один мужчина не обливается потом, если не выспится ночь. Едва ли он таскал пациентку на руках. Вероятнее всего, сидел у постели, как статуя утешению и прикладывал пиявиц. Дремал в прерывах. Но мэтр был слишком измучен для суточного бдения. Интуиция ли это?
Церковник уверен был, что если де Гиз не виновен в преступлении сам, то он знает много больше, чем говорит. Возможно, знает убийцу или об убийце. Слишком узкое сообщество врачей в Кордобе, чтобы Макс мог не знать и так исходить на испарину. Прав был мадридский палач, тело никогда не лжет, потому что создано Господом по Его подобию и на грех не способно.
Но театральная выходка падре не дала никаких плодов. Вернее, не дала того молниеносного триумфа, на который он рассчитывал и который заставил бы охотника по-кошачьи сомлеть  до вкрадчивых нот. Он был разочарован. Не подавлен, но огорчен. Взял себе выдох, чтобы остыть, отхлынуть как тяжелый накатистый вал. И прикрыв глаза, наблюдать, как по подбородку медика скатываются дрожащие капли. Дрожь, к сожалению, ни чистосердечным, ни случайным признанием, ни признанием, сделанным под давлением,  не является.
- Я уйду.
Начинал новый натиск, уже почти уверенный в том, что бьет вхолостую. Но мэтра так приятно держать. Просто держать в руках, когда  тело пробивает этой дрожью, и оно тало трепещет в твоих объятиях, в тебе, как пестрая птица в клетке. Когда ладонь обнимает влажный загривок. Ладонь у пастора широкая, грубая в набойках мозолей от тяжелого посоха, с которым привык упражняться после заутренней. Белые перчатки, пропитанные табачным духом, пропитываются теперь и теплой влагой с загривка. Это объятие почти утешительно. Если бы не толкало к трупу, источающему вонь обугленной плоти. Грешно ли желать быть чьей-то темницей?
- Я выйду отсюда и выясню, у чьей постели ты был нынче ночью. А потом спрошу в доме твоей пациентки, не ходил ли ты к реке собирать свежих пиявок между полуночью и двумя часами.
Ты же понимаешь, Макс. Ты же знаешь.
Он хотел сделать это с тех пор, как безобразное тело открыло свою смрадную пасть. Не так ли манит гиена огненная? Нужно ли вечно быть благоразумным? Голос твоей интуиции, твоего азартного вожделения – дьявольский ли это голос или господне озарение?! Это вечный вопрос, мучивший Агилара. Этот. Не другие существенные проблемы схоластики. К сожалению, ответы он получал всякий раз новые в зависимости от того, венчались ли его порывы успехом или поражением.
- Зачем ты закрываешь лицо? Не отворачивайся от нее. Смотри на нее теперь! Сейчас, когда она так откровенна. Она не была красоткой при жизни, к тому же была больна. Она до последнего дня  сносила эти гримасы ужаса и омерзения, как будто от нее опасаются заразиться, дохнуть рядом с ней гнилостных миазмов. Потому ее вышвырнули из дома, из родной деревни, вынудили скитаться, не приютили нигде. Она вынуждена была воровать, чтобы не сдохнуть с голоду, и палач пугливо затаил дыхание, когда из-под клейма пошла вонь. Участь портовой шлюхи – последнее, что ей оставалась. Там не приглядывались. Она всегда была прокаженной для каждого. Но ты не такой. Ты Врач. Ты выше этого. Мы выше. Мы те опарыши, которые омерзительны всем. Но мы очищаем раны. Она прекрасная рана. Посмотри!
Ты - прекрасная рана.
Рывком развернул доктора к трупу и потянулл, притиснул к столу, тяжело сжимая в объятиях, не позволяя вырваться, оттолкнуть гниющую плоть, вынуждал разглядывать непристойный оскал зияющего надреза с осклизлыми  внутренностями и прозрачное словно воск дремное лицо, которое, казалось, вот-вот потечет, закапает жиром столешницу, обнажая мышцы и череп.
- Но изнутри мы все прекрасны. Все одинаково снабжены селезенкой и мотком кишок. Она могла бы быть твоей любовницей, будь она здорова. Дочерью. Или сестрой. Она и есть твоя сестра во Христе.
Нет, дознаватель не был сумасшедшим и даже умел быть умен. В другой раз, он бы послушно вышел и дал своей жертве пережить напряжение, выдохнуть, разрыдаться, разнести инструменты, изрезать труп – проявить свои чувства, когда опасность мнимо миновала. И послушав под дверью, он вошел бы вновь, чтобы уличить обезоруженного. А нынче его желание обнять чужое недоступное тело играло с ним опасную партию, лишая гарантий. Но каждый вдох, отозвавшийся сопротивлением ребер медвежьему объятию, был наслаждением чистейшей пробы. Тихой радостью. Хотелось прикрыть глаза и смаковать чужую жизнь как наслаждается ласковым трепетом ветра пастушек, созерцающий полуденные облака.
…не введи нас во искушение и избави нас от лукавого…

Отредактировано Гвидо Агилар (2015-05-03 16:11:28)

+3


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Кровавая заря: медицина бессильна (3 апреля)