Кровь и кастаньеты

Объявление

Мои благочестивые сеньоры!
Я зову вас в век изысканного флирта, кровавых революций, знаменитых авантюристов, опасных связей и чувственных прихотей… Позвольте мне украсть вас у ваших дел и увлечь в мою жаркую Андалузию! Позвольте мне соблазнить вас здешним отменным хересом, жестокой корридой и обжигающим фламенко! Разделить с вами чары и загадки солнечной Кордовы, где хозяева пользуются привычной вседозволенностью вдали от столицы, а гости взращивают зерна своих тайн! А еще говорят, здесь живут самые красивые люди в Испании!
Дерзайте, сеньоры!
Чтобы ни случилось в этом городе,
во всем можно обвинить разбойников
и списать на их поимку казенные средства.
Потому если бы разбойников в наших краях не было,
их стоило бы придумать
Имя
+++
Имя
+++
А это талисман форума - истинный мачо
бычок Дон Карлос,
горделивый искуситель тореадоров.
Он приносит удачу игрокам!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Quel guardo...So anch'io la virtu magica (май 1750)


Quel guardo...So anch'io la virtu magica (май 1750)

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Участники: Анджело Малести и Мария Луиса де Паскуаль
Время: май 1750
Место: театр Кордовы, где сегодня ставят сарсуэлу по мотивам Овидия
Предполагаемый сюжет: донья Мария Луиса де Паскуаль и Дандолини случайно встречаются в театре. Кастрат решает, что нельзя упускать такой шанс познакомиться поближе с состоятельной вдовой.

0

2

Поймите меня правильно – Анджело любил мессы. Возможно, он, колеблясь вместе с генеральной линией Просвещения, относился с сомнением к институту церкви, но не к церковной музыке. Если что-то в земном мире и способно выразить Господа – то это музыка. Математически верная – и воздействующая на глубинные эмоции, порождаемая законами физики («сонорных тел», как выразился бы Анджело) – и абсолютно нереальная, несуществующая в природе… Один из юношей, обучавшихся вместе с Анджело в консерватории, утверждал, что видит звук цветом; а французский монах-иезуит не так давно клялся, что смог построить клавесин цветов. Но Анджело Малести относился к их словам с известным скепсисом: не может быть, чтобы цвета были равны звукам. В крайнем случае – цвета подчинены им.
Анджело считал музыку вещью, относящейся к высшим сферам, и даже старые мессы, простецкие, по сравнению с новыми, отражали эту божественность. Если бы Малести пошел дальше по пути ереси, он бы даже сказал, что музыка – это и есть Бог в той единственной форме, в которой он может существовать в нашем мире. Интересно, как бы к этому отнеслись франкмасоны, для которых Бог – архитектор? Из этого могла получиться интереснейшая дискуссия, которой, увы, никогда не будет.
В общем, Анджело не жаловался на то, что этот сезон целиком будет посвящен церковным ладам, но начинал уже скучать по светской музыке. Именно поэтому он выклянчил у епископа место в его ложе одного из кордовских театров, где ставили сарсуэлу про Ациса, Галатею и циклопа Полифема. Труппа была на удивление хороша, хотя Галатея и вставляла фиоритуры куда ни попадя. Зато у Полифема был такой глубокий и приятный баритон, что Анджело от всей души желал нимфе оценить циклопа по достоинству и оставить Ациса искать себе смертное сопрано.  Впрочем, и отношения Полифема и Ациса обладали бы определенной притягательностью… по крайней мере, в плане дуэтов.
Между первым и вторым актами Анджело, заскучав, начал осматривать ложи, и его взгляд привлекла так непохожая на остальных дам в их ярких нарядах донья в черном платье. Рядом с ней, кажется, не было спутника, что было просто непростительно – женщина была невероятно красива, настолько, что умей Анджело испытывать физические волнения, а не только душевные, он, несомненно, испытал бы их. Вместо этого в нем всколыхнулось любопытство и, остановив за манжет слугу, предлагавшего вино, он поинтересовался:
- Кто это дама?
- Эта? – слуга проследил за направлением взгляда певца. - Так это же донья де Паскуаль…
- Ах да, как же я не узнал ее, - перебил его Анджело. Он не видел раньше Марию Луису (в соборе он не глазел по сторонам), но был хорошо о ней наслышан.  – Передай ей мои комплименты, вино, которое принес мне, и спроси, не желает ли он присоединиться ко мне в этой ложе?
Увидев понимающую гримасу лакея, Малести добавил с легким раздражением:
- Здесь замечательная акустика.

+2

3

Под куполом театра  этим вечером шла своя особая жизнь с жаркой сутолокой и сверканием огней. Стук карет резко обрывался у подъезда, громко хлопали дверцы; зрители входили в вестибюль, поднимались по расположенной в глубине лестнице и прокладывали себе дорогу к зрительским местам. Здесь, в зале, длинные язычки свечей играли на подвесках люстр, брызги огней падали от плафона до партера, а игра позолоты смягчала нежной желтизной убожество трещин, обнажавших штукатурку под ней. Зрители говорили все разом, толкались, рассаживались по местам, махали друг другу, шуршали шелка, в затейливый хоровод юбок и причесок то тут, то там врезался белый цвет коротких кюлот. Дамы томно обмахивались веером, наблюдая за суетой сует, а в партере мужчины и молодые люди наводили на ложи бинокль, держа его самыми кончиками пальцев, обтянутых перчатками. Иногда они останавливали свой взгляд на женщине, чье появление сегодня уж точно обращало на себя внимание: Мария Луиса де Паскуаль. Эта женщина только хорошела с годами, печать траура нисколько не портила ее, и в этот вечер, благодаря своему скрываемому взволнованному состоянию, она была особенно хороша. Она поражала своей колдовской красотой в соединении с равнодушием ко всему окружающему. Ее черные глаза смотрели на толпу, никого не отыскивая, а тонкая рука, облокоченная на рампу, очевидно, бессознательно, сжималась и разжималась, удерживая веер. Давно не испытанное ощущение того, что сотни глаз смотрят на нее, приятно и неприятно охватывали ее, вызывая целый рой соответствующих этому ощущению воспоминаний, желаний и волнений. Перед ней была вся Кордова – Кордова литературная, финансовая, прожигающая жизнь, с печатью усталости и лихорадочным возбуждением. Гул голосов не стихал ни на минуту, словно это чирикали воробьи, а не люди. Но вот – дирижер поднял палочку, и музыканты затянули увертюру. Мало-помалу волна голосов начала спадать, разговоры стали утихать, и среди приглушенного шепота и замирающих вздохов стала намного яснее слышаться мелодия оркестра. На сцену вышла женщина в тоге. Она пропела арию Галатеи сдержанно, даже целомудренно, однако так сумела подчеркнуть голосом каждый игривый намек, что как раз этим и расшевелила зал.
Когда первый акт закончился, публика поднялась с мест, перепуталась и направилась к дверям, обмениваясь впечатлениями. Двое молодых виконта, вполне корректно одетые, сцепились, говоря друг другу о своих пристрастиях. Один твердил: «Гадость! Певичка мила, но была бы еще лучше, если бы поработала над голосом!», а другой отвечал ему в тон: «Она во всем совершенна, где тебе разбираться, еl idiota!»
Пребывая  в том серьезном настроении, в котором находилась Мария Луиса после года затворничества, все вокруг было дико и удивительно для нее. Она даже не могла следить за ходом сарсуэлы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно раскрашенных мужчин и женщину, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших. Во время первого акта она изредка оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, что происходило на сцене, и выражали притворное, как казалось баронессе, восхищение.
В одну из минут, когда на сцене воцарился антракт, она  посмотрела по направлению одной из лож и увидала молодого человека, с самоуверенным и вместе с тем учтивым видом разглядывающим ее. Он, почти улыбаясь, смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось, странно быть от него так далеко, так смотреть на него, быть так уверенной, что нравишься ему, и не быть с ним знакомой. Взглянув еще раз, этот молодой человек подозвал слугу, положив руку в облитой перчатке на спинку кресла, тряхнул головой и спросил что-то, указывая на Марию Луису. К этому моменту ложа Марии Луисы уже полнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они знакомы с ней. По обычаю своему, баронесса принялась говорить им то, чего не думала, и в особенности льстила, совершенно просто и натурально. Даже когда отворилась дверь, и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого-нибудь, вошел слуга, преподнося вино и комплименты, она любезно улыбнулась и проговорила:
- Комплимент для женщины – это не только слова и знак внимания. Это еще и интонация. И я не расслышала ее, - сказала она с особенным ударением, намекая на то, что не откажет в знакомстве. - Передайте сеньору, что я благодарна его вниманию, и что он безрассуден, если думает, что женщина моего положения осмелится посетить ложу мужчины, с которым не имеет чести знаться, - добавило смело и просто.

+1

4

Лакей вернулся с ответом к Анджело, когда второй акт уже начался. Видимо, ему потребовалось немало времени, чтобы пробраться к ложе Марии Луисы и обратно сквозь толпу знатных кавалеров. У Малести же было время получше рассмотреть эту удивительную (он даже не догадывался, насколько!) женщину. У нее были отточенные движения танцовщицы или актрисы, привыкшей держать себя даже не в самой приятной обстановке. Анджело, который, несмотря на нынешнее свое финансовое положение, родился далеко не в зажиточной семье, до сих пор не привык к таким дамам. Да и не похожи были испанки даже на самых знатных итальянок или француженок. В стране, где кабальеро, спасший тонущую инфанту, затем вынужден был спасать свою жизнь (так как не имел права прикасаться к принцессе даже в таких обстоятельства)х, женщины были особенными. “Опасные связи”, которыми развлекались дамы парижского света, казались бы здесь не просто легкомыслием, а преступлением.  Хотя они происходили, конечно, но не в полусвете даже,  а только в глубокой тени.
Поэтому Анджело с трудом удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу, когда слуга принес ответ Марии Луисы. Благородная донья скорее заколет себя кинжалом, который у каждой из них, говорят, при себе для защиты чести, чем отправится в ложу к чужому мужчине. К сожалению, исправлять свою оплошность было уже поздно, так как на сцене продолжилось представление. До конца акта Анджело оставалось только наблюдать за дамой, которая была, без сомнения, интереснее пьесы.
Да и ей самой происходящее на сцене, казалось, было мало интересно. Она смотрела на актеров практически с недоумением, как смотрит бездетная дама на расшалившихся отпрысков своей служанки: на что-то далекое, непонятное и досаждающе неправильное. Может, несмотря на ее утонченный вид, ей по душе скабрезные комедии? Или она, напротив, такой глубокий знаток искусства, что кордовский театр кажется ей провинциальным балаганом?..
Не дождавшись конца второго акта, Анджело выскользнул из своей ложи и вскоре уже толкался вместе с еще несколькими страждущими у ложи Марии Луисы. Его черед увидеть ее наступил, казалось, спустя вечность - теперь он мог на собственной шкуре ощутить, как чувствуют себя поклонники, ожидающие у дверей его “туалетной комнаты”.
После краткого представления (юноша назвался Анджело Малести, решив приберечь имя Дандолини на потом), он склонился к руке доньи, обозначив этим движением поцелуй, но не коснувшись губами ее пальцев. В обществе, как и в театре, была принята своя пантомима.
- Позвольте принести Вам мои глубочайшие извинения. Боюсь, что я оскорбил Вас своим предложением, и надеюсь только, что Вы найдете в своем сердце сочувствие к моему безумию!
Извинение было искренним, но в достаточной степени оттененным самоиронией, чтобы не казалось, что он продолжает играть драматические роли Дандолини по эту сторону занавеса. В первую очередь, чтобы так не казалось ему самому.

+2

5

Трижды ударили молотком. За антрактом следовал второй акт. Зал снова полнился зрителями. Сеньоры вели себя с напускной небрежностью, хотя сердца их жаждали побед. Мужчины, раскинувшись в креслах, то и дело прикладывали к лицу свои невнимательные лорнеты. Некоторые из них, по-видимому, считали себя непререкаемыми судьями театрального искусства; своим видом они явно демонстрировали, что явились в театр ради развлечения, но еще более для того, чтобы показать свой тонкий вкус, а потому держались с той неестественной важностью, какая обычно присуща мнимым знатокам.
Молодой человек все также посматривал на противоположную ложу, в которой находилась Мария Луиса; но только женский глаз мог догадаться, что его двурогая трубка, блуждая в пространстве залы, останавливалась не случайно на одном и том же предмете. Он употреблял всевозможные уловки, чтоб не дать никому заметить, куда он взглядывает; но его трубка изменяла ему. В потемках огромного театра, где было трудно разглядеть кого-нибудь простыми глазами, она помогала сказать: "я смотрю на вас"; но с нею никак нельзя было притвориться и уверить женщину, что "я не на вас смотрю".
Мария Луиса несомненно знала, что молодой человек наблюдает за ней и восхищается ею. Ей было приятно. Но она делала вид, будто просто не замечает происходящего. Она обмахивалась веером, весьма непринужденно и весьма равнодушно, следя спокойным взглядом за игрой актеров. Кисть правой руки, обтянутая перчаткой, роскошно покоилась на полинявшем бархате ложи; черная шаль живописными складками лежала на сгибах ее локтей и стана; темные волосы оттеняли распустившиеся розы щек.
Задумавшись о молодом человеке, Мария Луиса пришла к выводу, что он наверняка из той породы мужчин, которые не в состоянии обдумать ни того, как их поступки могут отзываться на других, ни того, что может выйти из этих поступков. А это означало, что он мог быть повинен в честолюбии, и ему могло быть совершенно все равно на это.
Едва спустился занавес, как раздался рев голосов, заглушивших аплодисменты:
- Всех! Всех!
Тогда занавес поднялся, и на сцену вышли актеры. Держась за руки, они принялись раскланиваться. Публика аплодировала, клака вопила.
Затем мало-помалу зал начал пустеть.
В фойе, между колоннами  из пестрого мрамора, к обитым красным бархатом скамьям подходили женщины. Они, словно изнемогая от жары, смотрели на людской поток; а за ними в высоких зеркалах отражались их шиньоны и лица всех тех, с кем они были или не были знакомы.
Мария Луиса вышла из дверей своей ложи. Заняв юбками коридор, она, наклонив голову на одно плечо, стройная и закутанная в шаль, теперь взирала на того молодого человека, который столь опрометчиво повел себя. Ее взгляд был улыбчив, улыбчив на столько, что отец простил бы ей ослушание, а муж – саму неверность.
Но, не смотря на эту доброжелательность, в воздухе будто пронесся ветер, и в его дуновении, казалось, затаилась глухая  угроза. Для сплетничающих неподалеку дам вдовствующая баронесса являла собой женщину, по-прежнему волнующую, по-прежнему несущую с  собой безумные чары своего пола, пробуждающую неведомые желания и обольщающую своего нового поклонника.
- Должна сказать, что за это безумие вас нужно заклевать. К примеру, тем дамам, которым вы оказали честь ловить вас и ваш лорнет в моей ложе, и что так яростно смотрят на нас. Однако же, не оборачивайтесь, делайте вид, что мы старые друзья, - на мгновение карие глаза баронессы вспыхнули золотыми искрами, но это длилось всего какую-то долю секунды. Она потушила свой взор, опустила ресницы, убрала руку и церемонно сделала реверанс.
- Как вы нашли сарсуэлу? Смею думать, что и она была достойна вашего внимания, – она вежливо подала голос, когда выпрямилась.

Отредактировано Мария Луиса де Паскуаль (2015-05-28 22:32:00)

+1

6

Вы знаете, конечно, как порой картина, созданная для большого зала и кажущаяся абсолютно завораживающей с расстояния двадцати шагов, расплывается и теряет все свое великолепие, стоит подойти к ней чуть ближе? Так бывает и с женщинами, которые создают свою красоту умелыми мазками кисти, десятком незаметных заколок и хорошо затянутыми корсетами. Издали, в полутьме зрительного зала, в таинственном свете свечей они прекрасны, как дивный сон, а вблизи становятся слегка аляповатыми и неприятно искусственными. Этим пороком страдал Дандолини, привыкший наносить грим для зала в сотню зрителей. Но, видит бог, никто не мог обвинить в подобном Марию Луису! Она была из тех женщин, кто слишком красив для счастья: за такую внешность любят слишком страстно, ревнуют слишком сильно, завидуют всей душой, а кое-где сжигают на костре.   
А еще такое лицо привлекает к себе кавалеров, как фонарь мотыльков. Впрочем, в этом как раз нет ничего дурного, ведь в том и отличие любовника, существа требовательного и навязчивого, от кавалера, который восхищается вами как произведением искусства, безо всякого желания обладать.
- Как же мне не обернуться, госпожа, и так и не узнать, грозит мне участь быть заклеванным старыми воронами, неряшливыми курицами или самодовольными павлинами? Впрочем, я повинуюсь, - кастрат залюбовался глубоким реверансом баронессы, тем, какими складками ложились дорогие юбки, и как свет играл на черных локонах. - Особенно ради чести хотя бы изобразить Вашего друга.
Ободренный озорными огоньками в глазах молодой вдовы, Анджело продолжил беседу так, словно она не грозила в любой момент оборваться:
- Более чем достойна. Я сказал бы, что Полифем вполне восполнил недостаток зрения достоинствами своего голоса, но и юные возлюбленные почти не уступали этому несчастному злодею. Впрочем, я никогда не позволяю себе ругать собратьев по сцене, - он еще раз поклонился и протянул доньу руку. - Позвольте представиться, Анджело Малести, к Вашим услугам. Вы, возможно, слышали обо мне, но под другим именем: Дандолини. Окажете ли Вы мне часть, позволив проводить Вас до кареты?

+2


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Quel guardo...So anch'io la virtu magica (май 1750)