Кровь и кастаньеты

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Скерцо для троих


Скерцо для троих

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Участники: Анджело Малести, брат Хавьер, падре Гонзало
Место: Кордоба, Алькасар - штаб главы трибунала инквизиции
Предполагаемый сюжет: "Сюжет? Какой сюжет?"

Виды Алькасара

http://sh.uploads.ru/t/CK5Es.gif
Внутренний дворик
http://sg.uploads.ru/t/9xW1y.gif

Отредактировано Брат Хавьер (2015-08-11 16:31:42)

+1

2

>>> Алькасар Христианских королей (мэрия, инквизиция)
Спокойная жизнь в Алькасаре подле подола рясы падре Агилара закончилась для Кортеса довольно внезапно и быстро, даже скорей, чем могло предположить прыткое воображение молодого послушника. Нет, из штаба инквизиции Хавьер не был изгнан, но отец Гвидо, несколько дней назад призвав к себе подопечного, со снисходительной прохладой в голосе сообщил тому о выпавшей чести – временно стать помощником главы трибунала святой Инквизиции отца Гонзало. Брат, доныне помогавший Пинсону, серьезно заболел, а количество дел святого отца требовало дополнительных доверенных рук, которые вполне мог предоставить послушник Хавьер. За несколько месяцев службы при падре Агиларе Кортес выказал примерные успехи в расторопности и смышлености, обратив выбор среди нескольких кандидатов в свою пользу. И хотя в подбрюшье у юного Кортеса терпко задергало от волнения, а во рту пересохло – вдруг не угодит, не справится -  у него словно распахнулись за спиной крылья. Все же, Агилар хоть и был в Кордобе лицом авторитетным, но по статусности ни в какое сравнение не годился с отцом Гонзало. Тот являлся главой трибунала и новые горизонты, открывающиеся перед Хавьером в должности его помощника, становились намного более широкими.

Но преждевременно и открыто выдавать радость было делом неосмотрительным и неблагодарным – надо отдать должное Агилару, являвшему собой хоть и требовательную, но харизматичную личность, опыт служения ему был более чем полезен. И Хавьер, успевший научиться понимать его и даже предугадывать желания дознавателя, несомненно, двигался в правильном направлении. А с отцом Гонзало все придется начинать по-новой: глава трибунала инквизиции  был той terra incognita, исследование которой, в случае неосторожности, могло закончится большим крестом на карьере будущего священника. Поскольку получение «теплого местечка» в одной из холодных келий какого-нибудь отдаленного монастыря не входило в планы Кортеса, он намеревался стать максимально полезным Пинсону.

Прихватив с собой нехитрый скарб в виде сменной одежды и нескольких книг, Кортес переселился в келью рядом с покоями главы инквизиции.
Искренне робея на первой встрече, послушник стоял перед главой, не поднимая очей, холодея ладонями, переплетенными пальцами друг с другом.
«Надеюсь, он тоже не смотрит на меня!…»
Он так и не успел рассмотреть отца Гонзало вблизи – лишь один раз глянув на того, когда пришлось отвечать на вопрос. Но, впрочем, столь бурные волнения оказались напрасными - поначалу святой отец даже не особо замечал его присутствие, сразу после представления ему послушника потеряв к нему интерес.

Но постепенно вливаясь в поток дел главы трибунала инквизиции, Хавьер ощутил, насколько течение в нем быстрое и сколько перекатов и подводных камней приходится своими трудами преодолевать святому отцу. Трудолюбие отца Гонзало вызывало в нем трепет неистощимостью, а несгибаемая величавость воли, направлявшей святую борьбу с кордобскими еретиками в нужное русло, вселяла в душу Кортеса трепетное уважение.

Постепенно привыкая к присутствию подле столь важной персоны, молодой послушник не утратил внутреннего трепета перед ним. Напротив, ожидание вызова к главе сопровождалось радостным нетерпением охотничьего пса, надеющегося возле хозяина избавиться от ощущения пустоты существования. Пинсон всегда был сдержан и краток в указаниях, словно намеренно не загружая помощника тяготами работы, а принимая основную ее часть на себя.  Он часто углублялся в написание рукописей, лишь изредка прося Хавьера принести ему освежающий напиток или чай. Когда же падре уставал писать лично, перо переходило в руки послушника и тот под диктовку старательно, но ловко выводя на бумаге виньетки букв, записывал суждения главы. Голос святого отца звучал завораживающе равномерно, но тема писаний могла заставить подняться дыбом волосы и менее впечатлительных особ, чем только начинавший жить монашек – выкладки про пытки и техники их проведения. Склонившись над небольшим писарским столиком, Хавьер закусывал нижнюю губу и, усиленно стараясь не вникать в смысл описываемого, надеялся, что ему удается хорошо скрывать свои эмоции. Однако это было не главной проблемой в работе с отцом Гонзало  - иногда глава приближался к писцу и, остановившись за его спиной, видимо, чтобы поймать цепочку рассуждений, вчитывался через его плечо в написанное. Или клал ладонь на его спину, подбадривая или давая знать, чтобы подождал. Перо в пальцах Кортеса начинало выписывать нервные пируэты, а кляксы бесцеремонно норовили обесчестить белоснежье бумажного листа. Становилось нестерпимо жарко и, не замечая того, послушник начинал елозить на табурете, пытаясь найти позу поудобней – чтобы тень святого отца не столь довлела над ним, густой поток голоса не оседал прямо на плечи, а рука не прожигала рясу молодого писаря.

Отредактировано Брат Хавьер (2015-08-11 16:32:03)

+3

3

Когда Анджело только прибыл в Кордову, он надеялся, что будет проводить у своего старого друга если не каждый вечер, то уж точно каждый второй. Но обязательства перед хором,  необходимость развлекать епископа и еще сотня всяческих мелочей отнимали все его время.
Но не последней причиной того, что частота его визитов к главе кордовского трибунала все сокращалась, была отстраненность, с которой падре обращался с ним во время их коротких встреч. Анджело все настойчивее преследовало ощущение, что он оказался в центре какого-то любовного романа, где, по традиции, за прекрасного, но бесчувственного юношу, пишет письма его лучший друг, слуга, брат - кто угодно, вплоть до кухарки. Потому что полные нежности записки, которые Анджело продолжал получать от Алонсо, ничуть не изменились, только вот в Алькасаре Малести оказывался лицом к лицу  не со своим Сирано, а со скучающим бюрократом, который, казалось, не мог дождаться, когда настырный кастрат оставит его в покое.
Тем не менее, Анджело продолжал наносить визиты падре Гонзало с упорством, достойным скорее осла ил барана, чем представителя человеческого рода. Его безропотно пускали в приемную инквизитора, и тот неизменно находил хотя бы несколько минут для общения с Малести. На каждую холодную вежливость кастрат  пытался отвечать с совершенно неуместной искренностью, которая в любой момент грозила перерасти в неучтивость. Но если это и был верный путь по пробуждению его принцессы от колдовского сна, пока что он не приносил плодов. Падре Гонзало, казалось, не замечал поведения своего гостя и продолжал играть роль отстраненного пастыря.
В этот визит Малести решил снова поднять ставки. Не дожидаясь, как было бы положено, пока отец Пинсон соблаговолит позвать его в свой кабинет, он сам вошел туда, лишь несколько раз постучав во вторую из двух дверей.
Падре Гонзало был в кабинете не один - к счастью, компанию ему составлял не какой-нибудь важный королевский поверенный, а всего лишь юный писарь, которого Малести раньше мельком видел в церкви:
- Святой отец, Вы позволите? - спросил Анджело, хотя для этого вопроса явно было уже поздно.

+2

4

Отец Гонзало прекрасно знал цену хорошим секретарям и помощникам еще со времен своей карьеры гражданского юриста, но в те времена он мог себе позволить быстро заменить неподходящего, а в его новой должности это было…болезненно. Собственно болезнь помощника и вынудила главу трибунала одолжить у отца Гвидо монашка-помощника: у него были задатки для хорошей работы с документами, а также, судя по тому, что он все еще работал при трибунале, умение держать язык за зубами.
Гонзало не пожалел, что доверил брату Хавьеру не только часть бумажной работы, но и запись трактатов под диктовку: тот уже хорошо владел пером и вполне мог научиться владеть в этом отношении и головой тоже. Конечно, это замедляло процесс, поскольку отцу-инквизитору приходилось перечитывать записанное, но он старался подбадривать молодого помощника, когда тот удачно укладывал запутанную фразу чернилами на лист.
Этим вечером он диктовал продолжение главы о том, что к процедуре дознания нельзя подходить со злостью на подозреваемого, и как раз вчитывался в последнее предложение, решая, как продолжить, когда дверь после исключительно декоративного стука распахнулась.
Отвыкший от того, что кто-то может явиться к нему неожиданно, отец Гонзало распрямился, перестав нависать над помощником, и столкнулся взглядом с тем, кто решительно продолжал вносить неожиданности в его жизнь, с самого своего приезда в Кордову.
Нельзя сказать, что Гонзало не был рад видеть Анджело – но он тоже еще не привык встречаться с реальностью, которую письма позволяли отодвигать обоим.  Еще францисканец-инквизитор боялся, что его смешанные…или вполне однозначные чувства по поводу внимания епископа к приглашенному им певцу и его собственные – по отношению к своему давнему другу, станут очевидны объекту этих сложных переживаний, и старался скрыть их вежливой предупредительностью.  Анджело, напротив, или сохранил детскую искренность, или это были неснимаемые части образа Дандолини – в итоге исходом их встреч оставались недовольны в той или иной степени оба, но положение спасала переписка.
Обычно у Гонзало все-таки была возможность оторваться от дел инквизиторских и перейти к делам гостеприимства, но старые навыки юриста и фехтовальщика помогли быстро переключиться. Он жестом пригласил гостя внутрь:
- Анджело, проходите, я очень рад вас видеть. Позвольте представить вам брата Хавьера. – Он мимоходом дотронулся до плеча помощника, прежде чем предложить Анджело свое место. – Брат Хавьер, отложите текст до завтра, и будьте добры принести вина на троих.

Отредактировано Гонзало Алонсо Пинсон (2015-05-27 12:04:32)

+2

5

«Злость на подозреваемого…»
Обычно, запоминая начало фразы или абзаца, далее Хавьер писал машинально, отдавая все внимание не смыслу, а верному выведению букв и слов: ему ли не знать, что любое неправильное толкование текста опасно и для автора, и для читателя. Особенно, когда речь шла об искусстве допроса. В том, что умение вести допрос – искусство, молодого послушника вполне убедил трактат падре Гонзало. Все больше углубляясь не столько в телесные, сколько в духовные аспекты сего нелегкого дела, которое весомой стопкой бумаги укладывалось в плотные объятия обтянутой бархатом папки с тесненным вензелем главы трибунала, Кортес осознавал важность своей работы. И то, что святой отец доверил ему стать посредником в передаче его мыслей  будущим последователям, придавало Хавьеру значимости в собственных глазах и вселяло благодарность к Пинсону.

Ставя в предложении точку, перо скрипнуло в унисон со скрипом входной двери. Дело неслыханное – ведь дверному скрипу обязательно должен был предшествовать стук, а затем - позволение отца Гонзало войти. В покоях главы трибунала это было законом.
Обычно, будучи при исполнении, не поднимавший глаз от листа послушник вздрогнул и, едва успел убрать перо с угрожающе нависшей над бумагой каплей чернил. Его ладони повлажнели – падре Гонзало стоял рядом, по привычке из-за плеча писаря перечитывая окончание фразы, и Хавьер волновался: все ли правильно написано, доволен ли его патрон четкостью почерка. И вообще, мягкий аромат благовония, настоянного на травах с добавкой сирени, исходивший от Пинсона, смущал и вызывал на скулах Кортеса разлив румянца, который следовало скрыть.

Одновременно стараясь не забыть, на чем они остановились, и, стремясь удовлетворить свое любопытство, послушник воззрился на вошедшего, узнавая его – оперная знаменитость, господин Дандолини.
Несмотря на свой молодой возраст, гость главы трибунала инквизиции был персоной довольно известной и Хавьеру доводилось в церкви слышать его пение. Как человеку, когда-то получившему музыкально образование и не чуждому вокала, послушнику после первых же звуков, покинувших губы кастрата, стало ясно, что восхваления его таланту не преувеличены. Дарование было несомненным и если бы Кортесу не выпал жребий монашеской доли, он бы позавидовал щедрости Господней в отношении Дандолини.   

Однако никакой талант не мог подсказать Хавьеру, что объединяло сеньора инквизитора и оперного виртуоза. Конечно, Пинсон мог быть поклонником его голоса, но, по мнению послушника, искусство оперы было слишком светским, чтобы покорить жесткого главу инквизиции Кордобы. Но чтобы там ни думал молодой писарь, мысли он держал при себе, предпочитая, как учил когда-то Агилар, сначала накопить факты, а потом делать выводы.

Спешно поднявшись по указанию патрона, Кортес чуть поклонился гостю и, одновременно выражая смиренное подчинение – вино и бокалы находились в соседней комнате, служившей падре Гонзало гостиной и иногда приемной. Покинув на пару минут кабинет, писарь вернулся, поставив свою ношу и наполнив бокалы Пинсона и гостя наполовину, а свой – на четверть. Он вполне понимал, что присутствует лишь формально, оттеняя статус своего патрона.

Отредактировано Брат Хавьер (2015-08-11 16:32:18)

+3

6

Анджело прошел в свое время отличную школу - а как же, консерваторию, да еще заботы лучших частных учителей! - но чего ему явно не хватало, так это муштры от падре Агилара. Сначала накопить факты, потом делать выводы? В философии - пожалуйста, но не в жизни. Здесь ненадежная интуиция и буйное воображение вполне заменяли Малести любые доказательства, и скучная правда блекла на фоне его ярких фантазий.
Епископ не успел еще представить ему брата Хавьера, а Анджело уже готов был поклясться, что знает все об этом юноше. Молодой монашек с аристократическими чертами лица - но не теми, что свидетельствуют о вырождении и кровосмешении, а выразительными, сильными, которые и принято называть мужской красотой. Никакого сравнения с женственным, но простецким лицом самого Малести. Юноша имел счастье быть писарем при главе инквизиции, и это в столь юные годы. Сколько ему, пятнадцать? Больше? Но всяко он моложе Анджело, а кто не ценит невинность молодости, пусть сто раз мнимую,.
Подходя к отцу Пинсону и опускаясь на левое колено (“правое - для Бога”, как писал ему сам инквизитор), чтобы запечатлеть поцелуй на его кольце, молодой певец успел краем глаза заметить аккуратный, мелкий, ажурный почерк Хавьера. Вспомнив свои собственные неуклюжие крупные буквы, выписанные со всей возможной тщательностью, но без толики изящества, Анджело зажмурился от накатившего на него чувства стыда.
Не говоря уж о том, что писарь был посвящен во все тайны, которыми падре Алонсо не имел права делиться со своими светским другом. Тайны, на которые Пинсон тратил так много времени, о которых думал днями напролет, которые ложились на страницы книг,не предназначенных для глаз оперной певички.
В общем, к тому моменту, как брат Хавьер наполнил его бокал, Анджело уже был наполнен завистью на четверть, а то и наполовину:
- Я рад знакомству, брат Хавьер, - все же произнес кастрат, укоряя себя за низменные чувства и пытаясь заставить проявить дружелюбие к молодому писарю. - Поправьте меня, если я ошибаюсь, но… я же видел Вас в церкви? Не Вы ли заменяли заболевшего хориста?

+3

7

Была особая ирония в том, что падре Гонзало планировал использовать молодого помощника в качестве дуэньи, в присутствии которой не произойдет ничего предосудительного. В обычной ситуации самому брату Хавьеру потребовался бы негласный и ненавязчивый присмотр - впрочем,  если к своему возрасту он не был отправлен в дальний монастырь с отзвуком замятого скандала, то умел справляться с желаниями, свойственными не только молодости, - вопрос в том, каким способом. Но этот вопрос куда меньше занимал главу трибунала, чем приход Анджело и необходимость удержать свои мысли в русле приличий во время приветствия и всего лишь отметить мысленно, что Анджело не перепутал колено, а не думать о том, будет ли этот момент ему сниться.
Гонзало поблагодарил помощника за принесенное вино и подхватил светскую сторону беседы:
- Брат Хавьер, вам повезло попасть на репетицию или одно из выступлений Анджело с хором? Мне остается только завидовать вам и просить прощения у Анджело за мое продолжающееся на них отсутствие.

+2

8

Встав рядом со знаменитым тенором, Хавьер, стараясь открыто не надоедать любопытными взглядами, исподволь изучал гостя: видеть того на сцене, в огнях и блеске роскошных одежд – это совсем не то, что созерцать знаменитость в обыденной жизни. Когда Дандолини царил на сцене, он выглядел недоступным, почти небожителем, которого отметил сам Господь. Но без грима, вороха костюмных рюш и бутафории это был лишь худощавый, немного бледный, молодой человек, отличающийся от прочих своих ровесников только бросающейся в глаза утонченностью натуры. Будучи на подмостках сильным, подавляющим властителем толпы, в гостиной главы трибунала, он стоял, выглядя не слишком уверенным в себе, мягким и даже несколько смущенным. 
Подметив это, Кортес удивился робости столь прославленного человека – ее явно навевало не общество послушника, который и сам не знал, куда деваться, а присутствие главы трибунала инквизиции, видимо, создавало столь специфическую атмосферу. Этот факт, компрометировавший отца Гонзало, и тот, что инквизитор обращался к гостю просто имени, выдавая некую степень близости, следовало проанализировать позже – у падре был слишком наметанный глаз, и Хавьеру иногда казалось, что он видит вещи и людей насквозь.

- Это для меня знакомство с вами огромная честь, ваша… светлость, - послушник замешкался, не зная, как поименовать Дандолини. Подробная история жизни молодого таланта была ему неизвестна, поговаривали, что он происходит из незнатной семьи. Но называть банальным «сеньор» оперного гения, по которому вздыхали не только знатные дамы, но и кавалеры, не поворачивался язык. – Я действительно иногда заменяю в церковном хоре того или иного брата – на прошлой неделе брат Хуан приболел и я был вместо него. Но рядом с вами называть мое выступление пением – будет слишком большой несправедливостью.

Скрывая смущение и радостно затрепетавшее тщеславие, и удивляясь наблюдательности и памяти на лица сеньора Дандолини, Хавьер поспешно сделал глоток из бокала, – рассмотреть и запомнить в хоре одного из тридцати одинаково одетых братьев не каждому дано. Но, если припомнить, что  оперным певцам приходится учить и запоминать огромные тексты арий, то следовало думать, что память у него и правда великолепна. Правда, Кортес тоже обладал неплохой памятью и накрепко запоминал происходящее, становившееся все более занимательным – сожаление святого отец было не просто комплиментом: падре Гонзало признавался, что не осуждает театральный вертеп, а поддерживает, печалясь о том, что не может его посетить.
"А вот святой отец даже не вспомнил о том, что я пою и являюсь одним из лучших голосов хора!"

- Да, падре, я действительно был свидетелем чуда – сеньор Дандолини украсил своды собора своим восхвалением Господа.

Настолько же, насколько замечание сеньора Малести польстило ему, фраза главы трибунала инквизиции заставила напрячься – не чересчур ли падре Пинсон восхищается этим сеньором? Ревность кольнула под ребро, заставив послушника напряженно дернуть уголком рта.

Отредактировано Брат Хавьер (2015-08-11 16:32:32)

+2


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Настоящее » Скерцо для троих