Кровь и кастаньеты

Объявление

Мои благочестивые сеньоры!
Я зову вас в век изысканного флирта, кровавых революций, знаменитых авантюристов, опасных связей и чувственных прихотей… Позвольте мне украсть вас у ваших дел и увлечь в мою жаркую Андалузию! Позвольте мне соблазнить вас здешним отменным хересом, жестокой корридой и обжигающим фламенко! Разделить с вами чары и загадки солнечной Кордовы, где хозяева пользуются привычной вседозволенностью вдали от столицы, а гости взращивают зерна своих тайн! А еще говорят, здесь живут самые красивые люди в Испании!
Дерзайте, сеньоры!
Чтобы ни случилось в этом городе,
во всем можно обвинить разбойников
и списать на их поимку казенные средства.
Потому если бы разбойников в наших краях не было,
их стоило бы придумать
Имя
+++
Имя
+++
А это талисман форума - истинный мачо
бычок Дон Карлос,
горделивый искуситель тореадоров.
Он приносит удачу игрокам!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Кордоба и окрестности » Руины монастыря Сан Жеронимо


Руины монастыря Сан Жеронимо

Сообщений 31 страница 60 из 89

31

[AVA]http://firepic.org/images/2015-02/08/7ye5ifc5x0ak.jpg[/AVA]
Антуан был занят чрезвычайно важным делом. Он пил. Пил он уже третий день, отмечая достаточно удачное «дело». Точнее, не дело, а просто отличное стечение обстоятельств, в результате которого он обзавелся полным кошелем звонких монеток. А монетки, как известно, решали все. Абсолютно все. Например, проблему с жильем и выпивкой. Тем не менее, ноги по привычке привели Мореля не куда-то, а в ставший вторым домом грязный притон, гордо именующийся здесь «святым местечком». Святого здесь было разве что изображение чьей-то страшной рожи на покосившейся вывеске. Рожа была одета в сутану и держала в одной руке бутылку, а во второй – четки.
Когда в сомнительного вида заведение проскользнул вполне приличный с виду молодой синьор, Антуан подумал, что тот по ошибке зашел не туда. Но синьор уверенным шагом подошел к его столику, молча положил на него запечатанный воском маленький свиток и так же молча удалился.
Печати на свитке не было. Да и бумага была самой обычной  и дешевой. Тем не менее, содержимое записки заставило Антуана встрепенуться, залпом допить пойло, которое по какой-то ошибке испанцы называли «молодым вином». Оставив на столике более чем достойную плату за столь отвратительную жижу, Антуан нетвердой походкой покинул сие место, отсалютовал вывеске и направился «домой» - в комнатку размером с тюремную камеру , которую снимал у милой и почти слепой старушки.
Через двое суток он уже встретился с синьором Фернаном де Монтеро. Синьор нанял его для одного весьма сомнительного дельца, но… Но Антуан не смог отказаться, стоило только синьору улыбнуться и назвать оплату в случае успеха. В случае неудачи месье Морель оказался бы всего лишь обладателем жалких украшений безумно богатых господ, кои он мог бессовестно присвоить в свободное от основной задачи время. Смущало в предложении заказчика Антуана только одно. Слишком легко все было на словах, подозрительно легко. Впрочем… Синьор де Монтеро улыбнулся еще раз, и месье Морель решил, что если уж и не разбогатеет, то хотя бы полюбуется на настоящую оргию. Правда, синьор поставил вору еще одно непременное условие. Привести себя в божеский вид. Антуан тут же потребовал денег на приведение себя в нужное состояние, тут же их получил и отправился готовиться к делу. Даже так – к Делу!
… В назначенное время он, подстриженный, побритый, вымытый до блеска, пробрался внутрь развалин храма по одному из подземных ходов, местоположение которого синьор де Монтеро выдал ему заранее. Антуан за сутки до действия изучил местность, нашел вход и убедился, что тот не засыпан. Он, конечно, рисковал быть замеченным, но правдоподобная история у него была. Нищий француз, языка не знает, хотел переночевать не под открытым небом… Таких тут было много. А вот если бы вдруг с ходом что-то случилось, ему пришлось бы на ходу искать способ проникнуть внутрь. И не факт, что он бы его нашел.
Дальше все было гораздо более просто. Проследить за слугами, подгадать момент, взломать замок на дальней келье, тихо проникнуть внутрь, переодеться. Аккуратно приклеить заранее украденной из скульптурной мастерской массой отмычки к внутренней стороне маски, благо, с этим повезло – какие-то странные выросты на маске позволили хорошо закрепить столь необходимые в работе вора предметы. Помыть руки, подвязать плащ на уровне талии небрежным узлом.  Надежно спрятать свою одежду, вернувшись для этого поближе к подземному ходу. Поймать за плечо слугу, придать себе раздраженный вид и потребовать провести себя к остальным гостям.
…Когда он пришел, все уже были заняты делом. Ну, как заняты… Морель натянул на лицо подобие восторженной и довольной улыбки, изящным жестов взял протянутую чашу и без колебаний выпил содержимое. Его предупреждали, что, скорее всего, гостям задурманят голову какими-то травами, но рисковать и привлекать к себе излишнее внимание он права не имел. К тому же времени у него было более чем достаточно. Ну а если он и не выполнит заказ… Нет, какое там не выполнит! Выполнит, даже если для этого ему придется лечь с каждым здесь присутствующим по отдельности или вместе. В конце концов, смог же он, избитый, накачанный дурным пойлом, одуревший от голода и работы, умыкнуть ключ с пояса надсмотрщика на каторге. А тут всего лишь некие травы, заставляющие мужчин бросаться в объятия друг другу.
Одна из масок повернулась в его сторону, послав мимолетный воздушный поцелуй. Синьор заказчик заметил узел, наверняка запомнил маску. По крайней мере, Антуан его маску запомнил и теперь мог расслабиться до того момента, как придется бежать за какой-то там жертвой. Времени было достаточно. Оставив идею присоединиться к синьору де Монтеро, он избрал своей персональной жертвой робко жмущегося в угол мужчину. Такой одинокий… Такой несчастный, лишенный внимания… Нет, это было совершенно неправильно! Вино и травы ударили в голову – и кое-куда пониже пояса – и Антуан скользнул к Себастиану.
- Ну что Вы стоите, синьор. Уже давно пора прилечь, - мурчащие «р», слишком мягкое «ль», характерный французский акцент, но сейчас Антуана это не беспокоило. Вряд ли этот мужчина вспомнит утром, с кем предавался утехам, - Пойдемте, сядем…. Поговорим.
Антуану нужно было прикрытие. И такое робкое и с виду безобидное прикрытие хотя бы отчасти защищало его от желания присоединиться к толпе практически обнаженных мужчин.
Из толпы сложнее выбраться незаметно. В толпе сложнее держать себя в руках и помнить о Деле.
- Или займемся чем-то более приятным...

+4

32

[AVA]http://se.uploads.ru/t/MdQ2m.png[/AVA]

«Кот» остановился, подняв глаза, потерся спрятанной в маске щекой о  вжатую в плечо ладонь «кролика», плотоядно улыбнулся этому буквальному выражению крайнего нетерпения, пропуская через себя состояние его болезненного возбуждения, такого знакомого, понятного, прошибающего, что рот инстинктивно распахнулся, жадно втягивая воздух, и тут же вытолкнул с протяжным стоном. Пальцы стекли к основанию члена, крепко окольцевали, фиксируя горячее изнывающее добро у самых яиц, окунаясь в густую поросль лобковых волос. 
Конечно же, он понял, чего от него хотят. Но ему самому бы хотелось продлить пытку: ласкать, лизать, покусывать, царапать живот и бедра. Загонять, как добычу, наслаждаясь вкусом, запахом, стонами, хрипами. Обходя большими кругами то самое место, доводя до исступления, пока «кролик» не начнет умолять, прося разрядки, или не взбесится, перейдя в наступление. С мужчиной в кроличьей маске хотелось играть, изводя, вытравливая, вытягивая нити души, упиваясь иллюзией власти, разделенной сейчас на двоих.
А вот с пригласившим его длинноносым играть казалось опасным, даже от разморенного похотью мужчины веяло силой, способной хладнокровно оборвать линию судьбы. Поэтому лишь дернул головой, встретившись с пробивающим, выжирающим, словно знает о тебе все, взглядом, стараясь выпутаться из цепких, сжавших загривок пальцев. Маркиз непременно узнал бы эти пронзительные глаза, если бы не окутавший его дурман, схлопнувший мир вельможи до потребностей плоти, узнал бы, потому что уже чувствовал на себе этот взгляд раньше. Дивная вещь инстинкты.
Подался взад, проваливаясь коленями в мягкой толще перины, охотно принимая предложение отведать лакомство, цепляясь пытливым взглядом за вздымающуюся грудь, потянувшимися за лентой пальцами, соскальзывающим с опаленного солнцем  тела плащом, за губами, округляющимися от стонов и хрипов, просящими ласки, но довольствующимися лишь собой.
Подцепил головку на кончик языка, позволив себе еще одну щепотку вязкой пытки. Несколько раз качнув сочащуюся пороком плоть, слизнул проступившую капельку смазки, хищно улыбнулся и только после всосал темно бордовый гладкий кончик, обволакивая по контуру губами, выпустил и снова втянул, ощутив как он, мазнув по небу солоноватым соком, потек, распирая рот, к глотке, и так же неспешно поплыл обратно. «Кот» хапнул воздуха, мазнул языком по стволу, широко лизнул мошонку и снова вобрал дыбящуюся плоть ртом, в этот раз, задерживаясь подольше, и двигаясь быстрее, ритмичней. Смял пальцами бедро, опьяненный жаром возбужденной плоти, искренними ответными подачами, яснее слов говорившими об удовольствии партнера.
Маркиз так сосредоточился на дарении ласки,  что упустил из виду момент, когда над приговоренным склонилась свеча и первая капля воска поцеловала жаром кожу, ощутив лишь, как дернулось под ним тело «кролика». Поднял встревожено взгляд, не переусердствовать бы, и,  в дивной заторможенности времени, увидел, как багровая слеза, оторвавшись от свечи, летит и ударяется о кожу на смуглой груди, остывая от живой плоти. Маркиза пробило волной дрожи, словно горячая капля обожгла, прикоснувшись его собственного тела, губы маркиза на мгновение утратили контроль над распиравшим полость органом, и в этот миг «кролик» еще раз трепыхнувшись, всхлипнул и окатил его горло горячим семенем, первую волну которого маркизу пришлось проглотить, чтобы не задохнуться, поспешно выпуская разряжающийся орган, стараясь усмирить конвульсию горла частыми вдохами. А дальше пальцами ласково, помогая освободиться от последующих накатов удовольствия, размазывая белесые плоды по животу захлебывающегося от удовольствия существа. Даааах… Выдал тихое, довольное, ощущая как заныло в его собственном паху. Еще раз коснулся губами головки под короной, оторвался, поднимаясь, кивнув в знак благодарности за приглашение,  и поспешил оставить их вдвоем. Его пир только начинался, оставлять всего себя с одним партнером не хотелось.

Оправил плащ, скрывая за складками состояние своего неразрешенного вопроса, оглянулся, скользя мутным взглядом в полумраке затянутого дымкой нефа. Разгоряченные пары, трио, все они были воплощением его личного «бога», сплетающимися в одно существо, просящее его ласки. Мир поплыл, кружа огнями и отблесками, маркиза повело, он шатнулся, выставив руки в поисках опоры, хлебнул воздуха, оседая в вовремя подоспевших объятьях грозной маски, теплых, знакомых, почти родных (Рамон Сангриенто).

Отредактировано Педро Хименес (2015-02-08 14:20:33)

+5

33

Сантьяго Агирре,
[AVA]http://media-cache-ak0.pinimg.com/736x/43/38/e7/4338e77728edfae8350869d39a8ab6c6.jpg[/AVA]
Миг, когда застыло время, и мужчина замер в требовательном объятии Рафаэля, был мигом тишины. Только кровь била в уши Рафаэля, только пульс его страсти волной прошел сквозь тело, раз, другой. И глубинное, тихое: "Хочу!"- в ответ встало стеной вокруг них обоих, - кто бы ни был вокруг, что бы ни случилось со всем миром сейчас, - всё исчезло.
Движением, полным безыскусной живой силы и грации, мужчина повернулся спиной; его некрупные, четкие мышцы перекатились под шелком. Отбросив в в сторону полу плаща, он дал ткани падать поверх руки и бедра, не мешая - и не демонстрируя себя напоказ. Его тело горело. Он чуть наклонился к колонне, размытый свет факелов и красных свечей лизнул золотом влажно блестевшую кожу.
Перевернув маску на затылок - смеющаяся бело-золотая гримаса Януса, отдавшегося вакханалиям, - Рафаэль припал ртом к полуоткрытому плечу и лопатке своего внезапного любовника. Складки плащей и его волосы, растрепанные и рассыпавшиеся теперь в беспорядке, спрятали лицо Рафаэля лучше любой маски. Быстро и алчно он покрывал поцелуями кожу мужчины, нежными, жесткими, влажными, иссасывающими, покусывал и щекотал языком. Под рукой, упругая и крепкая, ягодица партнера покалывала ладонь редкими волосками. Это была твердая ягодица кавалериста, упрямая как солдатский сухарь, и теперь в ее жесткой силе была дразнящая доступность.
Рафаэль мог позабавиться с мальчишками, развлечься их доверчивой и невежественной робостью, - но наслаждением могли быть только мужчины, сильные, знающие свои и его желания и с такой же жадностью требовавшие его силы.
Оттягивая на заветные мгновения их полную близость, Рафаэль провел пальцами по складке под ягодицами партнера, сперва под левой, чувствуя нетерпеливую дрожь, тут же под правой, погладил, точно конскую холку, отзывчивый потный пах, сжал горстью из-под низу закаменевшую мошонку мужчины, заурчав с удовольствием, ощущая ее жар и напряжение. Другой рукой, притянув мужчину за талию, он заставил того удобнее прогнуть спину.
И скользнул пальцами промеж ягодиц, нашаривая потаенное.
..Святой Ебинарий, этого он почему-то не ожидал. Парень был плотным почти как невинный мальчишка. Если ему и доводилось быть с кем-то, с тех пор прошла чертова пропасть эпох.
Это открытие залило Рафаэля волной возбуждения настолько сильной, что он протаранил бы с налету и партнера, и столб перед ним. Но жаркая, нежная, благодарность к мужчине, разделившему с ним свою чистоту, сплелась в тугой арапник.
Опустившись на корточки, Рафаэль смял ладонями и раздвинул ягодицы партнера. С бережной, чуткостью, доводящею нежность до острой муки, он приник к телу мужчины с самой интимной из всех ласк.
Сердце гнало кровь, дикий ритм требовал действия, но Рафаэль взнуздал желание, превращая миг за мигом в раскаленные капли свинца для обоих.
И только когда он почувствовал, что сладкая пытка довела его жертву до нужной грани, он выпрямился и рывком притянул того к себе.

Отредактировано Рафаэль Альтамира (2015-02-18 17:12:46)

+6

34

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]

Эрнандо де Сото
Мимо черными тенями плащей скользила стража. Незаметно для приглашенных, но бдительно охраняя их покой, следившая за теми, чье поведение отличалось от общепринятого, чутко отмечая все нюансы и не вмешиваясь до тех пор, пока в этом не было необходимости.
- Начнёте звать на помощь, станет еще смешнее, - кивнул на них и внезапно чей-то бархатный шепот обжег ухо, чужие жадные руки загуляли по бедрам, острое желание скрутило живот. Горячее тело влипло в спину, заставив мгновенно забыть слишком одетого нелюбителя наготы, находившему происходящее что? Смешным? Тихий смех, невольно вырвавшийся из горла, наверняка выдал Ксавье с головой.  Он уже не слышал что там ему отвечали, черно-белая маска поплыла, отдаляясь стала размытой и исчезла в мареве дымных курений и призрачном свете трепещущего пламени.
Габриель Васко,
Забросив руку за голову и пальцами нашел влажный загривок, огладил,  другую завел за спину, нашел крепкую, как круп молодого жеребчика ягодицу, сжал, втиснул в себя, потерся так, что желание одуревшими, колкими иглами с новой силой скрутило пах, вырвалось крупной дрожью и хриплым стоном и развернувшись лицом, крепко обнял за пояс. В крови гулял афродизиак, наркотик пьянил сознание, занавешивая разум похотью.
Красная полумаска, чувственные губы, припухшие, влажные, шепчущие порочное, призывное, манящее. Острая злость на собственную маску ударила в кровь. Что не может сейчас же смять губами эти губы, зацеловать, до крови разбить их, искусать, вырывая стоны, оставляя алые следы полукружий на крепком, сочном, налитом силой теле и держать  в тисках рук так, чтобы не смог ни дернуться, ни вырваться, сплести с собой, разделить похоть, перебить стук сердца своим,  слить дыхание, напиться чужим и выпоить свое до последнего стона топя в чужой глотке.  Сейчас. Здесь. Неважно где.
Провел большим пальцем по изгибу рта, растягивая губы в кривую, насмешливую улыбку, чудовищно шедшую к вишневому блеску темных глаз в прорезях полумаски и смуглым скулам, едва прикрытых бархатом. Пусть будут на теле, лижут, целуют, кусают, ласкают.  Черт его знает, может быть, чтобы удержаться на ногах, может быть опасаясь упустить добычу, обнял крепче.
- Идем. - Что-то губы не слушались. Произнес или нет? Сам не знал. Очнулся только в темной нише нефа, с трудом вздохнул и смял пальцами шелковистые непослушные волосы, потянул вниз и закрыл глаза в бесполезной попытке выровнять дыхание.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-09 10:27:20)

+6

35

Зала постепенно наполнялась приливом чувственного наслаждения. Это чувство стекало по бёдрам, плескалось в бокалах, капало с губ, врывалось в нутро, упиралось в нёбо, путалось в складках плащей. Помещение гудело от похоти, стекло витражей напряженно вибрировало от горловых стонов, пламя свечей трещало и колыхалось от томительных вздохов, подушки терпели нещадные тиски сведённых в судороге удовольствия пальцев и впитывали слюну, стекавшую с безвольных губ, которые не могли сомкнуться в молчании.
Для Диего и Педро.
Если ещё несколько минут назад Джура был способен заигрывать взглядом с любым из братьев секты, то сейчас он слеп до звёзд от нахлынувшей неги и мог лишь чувствовать ласкающие рот и руки двух мужчин. Двух мужчин? Обрывок реальности в водовороте распалённого разума. Кажется чувствительный организм цыгана оказался слишком восприимчив к веществам, что находились в той «крови Его», поэтому теперь его реальность мешалась с жуткими галлюцинациями эротического содержания. Если бы действительно существовал ад, то круг греха сладострастия выглядел бы именно так. Пляска matta bestialitade!
Колдун прилип влажной спиной к груди мужчины сзади, а казалось что кожа плавится, въедаясь мёдом в чужую грудную клетку, лопатки плотно входят раскалёнными кольями, раскрывая рёбра, обнимая живое пульсирующее сердце будто черпнули ладонями. Сердце сочится алым соком от которого приторно пахнет кислой сладостью, оно сжимается и разжимается, вторя пульсу на члене цыгана. Чужие рёбра крепко обнимают торс Джуры, не позволяя отстраниться, убежать от наслаждения, которое сводит с ума. Цыган запрокинул голову, судорожно сглатывая, с головы падает алый капюшон, открывая растрёпанные волосы, которые сейчас едва не шевелились на голове, как тончайшие водоросли, взволнованные течением витающего в воздухе благовония страсти. Красный плащ вдруг начал становиться жидким и теперь беспрепятственно стекал с тела цыгана, капая на пол, растекаясь по подушкам, чтобы окрасить их цветом крови. Эта волна оставила за собой целые стаи мурашек, которые искрами прошили всё тело, пока не спрятались в тёмных веснушках на плечах цыгана. Джура закинул одну руку назад, обнимая маску с длинным носом, запуская пальцы к шее, схватился и держится за жесткие короткие волосы мужчины, чтобы волны растекающегося плаща не унесли тело с собой. Влажно и скользко. Колдун улыбается. Его улыбка пьяная, безумная, счастливая и открытая, цыган явно был в восторге от умелых ласк кота. Даже не смотря на маску заметно, как сильно пылают щёки колдуна. Повинуясь странному желанию рассеяно ласкает пальцами кажущиеся настоящими кошачьи уши, почёсывает волосы за ними, гладит по голове, как будто действительно огромное животное. Кошачьи усы щекочут чувствительную горячую кожу, а холодный влажный кошачий нос тычется в пах, заставляя цыгана поджимать пальцы на ногах от неописуемого удовольствия. Воображение, подстёгнутое наркотиком сливалось с реальными ощущениями, что вкупе давало возможность пережить свой самый безумный и желанный эротический сон. Ещё недавно такой пухлый и влажный язык мужчины в белой маске теперь казался шершавым, тонким, но более проворным. Кролик стал вести себя громче, теперь уже озвучивая стоном каждый свой выдох. Цыган чувствовал на себе ласку чужих рук; где-то властно сжимающие, где-то нежные и ласкающие; лихорадочный мозг пытался осознать количество и не смог. По ощущениям их было явно больше четырёх, что вызывало страх и вместе с тем ещё больше подхлёстывало похоть.
Кот, явно не был новичком в оральных ласках. Это не было похоже на монотонные возвратно поступательные движения, он кружил языком, навинчиваясь на раскалённую плоть, тесно помогая себе рукой, что позволяло остро чувствовать его ласки каждым миллиметром члена, а не только головкой. Кот нырнул головой и постепенно поднялся, изгибая член, будто заряжает упругую тетиву, с влажным шлепком головка выскочила из жаркого плена, но только для того, чтобы получить поцелуй и вновь погрузиться в алый рот с распухшими губами.
Во время этого манёвра колдун почувствовал как его грудь пронзило болью, заставляя вздрогнуть всем телом, будто волшебная адская пчёлка вонзилась своим жалом в кожу, оставляя в ранке свой острый половой орган, который продолжал наполнять томительной болью поры и кончал алым воском, стекающим по рельефам торса цыгана. Джура ахнул, дыхание забилось внутри, как колотится сердце у испуганного кролика. Но этот кролик не был испуган, он был приятно удивлён, насколько гармонично может вплетаться блестящей и острой нитью боль в общее полотно удовольствия. Открыл глаза, облизывая пересохшие от частого дыхания губы. Пьяные, подёрнутые страстью влажные зрачки сфокусировались на предмете в руке мужчины с носатой маской. Колдун не верил своим глазам. В его ладони лежал красный тонкий и изящный член, который блестел полированным горячим боком, из головки его сочилось самое настоящее пламя, рождая тех самых насекомых, которые срывались вниз, на тело цыгана, с обожжёнными крыльями, вонзаясь единственным проникновением и умирая в воске собственного оргазма. Безумие. Лихорадочно перевел больной взгляд на свой член, который вновь почти полностью погрузился в умелый рот кота. С упоением почувствовал как головка скользнула в горло, что оказалось последней каплей. Цыган вновь вцепился в колено мужчины, что сидел сзади, выгнул грудь, глотая ртом воздух и обильно разрядился в алчный рот коту, накормив того молоком высшего качества. Сытый кот оставил следы молока на торсе цыгана, добавляя штрихи на телесное полотно посвящённое этой ночи. Воск, слюна и  собственная сперма... что дальше? Как минимум ещё чужая сперма и что-нибудь ещё... укусы, может быть?
Кот решил гулять дальше сам по себе и оставил мужчин. Колдун готов был поклясться, что видел белый пушистых хвост, который извивался у ягодиц мужчины, пока провожал его взглядом.
Для Миро.
Дыхание вскоре выровнялось, а вот возбуждение и не думало уходить. В глазах ещё плясали черти, дробя изображение, поэтому Джура сперва скорее почувствовал, чем заметил тяжёлый взгляд, который буквально пригвоздил его, не давая подняться. Зовущий взгляд, подчиняющий воле не в качестве жертвы, а в качестве дара, единственного избранного дара, который единственный достоин подношения. Собственный взгляд зацепился за волчью морду египетского Бога. С его клыкастой пасти стекала алчная слюна нетерпения, отчего-то казалось что он сейчас в два гибких прыжка настигнет кролика и вопьётся своей горячей пастью в его живот, глотая его похоть с кровью, вылизывая кости с благодарностью. Джура сглотнул. Тянуло. Безумно тянуло в этот капкан взгляда. А кому же не станет приятно, когда тебя так хотят? Болезненно, до одержимости... Когда на тебя смотрят таким взглядом, сопротивляться решительно невозможно.
Для Диего и Миро.
Джура поднялся, усаживаясь прямо, повёл плечами и наконец-то развернулся, встречаясь взглядом с мужчиной, который был распорядителем его удовольствия с начала этой ночи. Цыган пьяняще улыбнулся и развернулся, вставая на колени подле мужчины, повернувшись спиной к тому самому дикому животному взгляду, желая ещё больше распалить его желание, показать ему своё тело во всей откровенной красоте. Нагнулся, неспешно целуя солёную грудь мужчины, добрался до шеи, чуть подбираясь под маску и коснулся губами его скулы.
- Мммх, спасибо, брат.
В голосе слышна улыбка. Искренне.
Чуть дрожащими пальцами прогулялся по руке маски, обхватывая его кисть, которая по-прежнему держала свечку. Поднёс его руку вместе с горящей свечой ближе к своему лицу и смотря прямо в глаза мужчине, потушил пламя о свой язык, затем недвусмысленно обхватил свечку губами и качнул головой, увлажняя её ствол. Выпустил предмет изо рта, вновь возвращая улыбку своему лицу.
- Это будто член молодого дьявола, - лихорадочно блестят глаза, - Тонкий и не способный насытится. Прекрасно подойдёт для начинающих... Этим можно отлично подготовить не особенно привычные тела, - обвел взглядом зал, - коих тут в достатке.
Говорит, а сам чувствует как этот невозможный взгляд ласкает его смуглые бёдра, смотрит только на него сквозь призму этой живой материи из стонущих тел, алых плащей и ярких масок. По телу вновь проходит нега возбуждения.
- Не скучайте, брат. Приятной ночи... Она ведь только началась.
Прошептал, огладив мужественную грудь зрелого мужчины и запечатлел поцелуй на кончике его маски. Поднялся, как в замедленном времени разворачиваясь и больше не видя никого кроме Анубиса. Забавно, многие испанцы считали цыган выходцами из Египта, которые преклоняются вот таким вот причудливым и пугающим богам.
Для Миро.
Джура и сам не заметил как стремительно подошёл к мужчине, одним чётким движением запуская пальцы через шею к затылку, схватив в кулак волосы вместе с тканевым продолжением головного убора маски и принудительно наклонил голову Анубиса вбок и чуть назад, чтобы выступающий нос маски не мешал добираться до рта. Нагнувшись, колдун нетерпеливо смял его губы своими, вспарывая их языком, который несёт в себе привкус воска и немного саднит после поцелуя с пламенем свечи. Целует так, будто задыхается, а единственный источник воздуха — рот этого мужчины. Не может надышаться, дрожа всем телом от нарастающего почти электрического напряжения между двумя телами. Свободной рукой откинул полу его алого плаща, обнажая тело и крепко прижался, овив рукой его узкую талию.

[AVA]http://s016.radikal.ru/i336/1502/cf/809550abfb27.jpg[/AVA]

Отредактировано Джура (2015-02-09 07:29:34)

+8

36

Рафаэль Альтамира
В маске было нестерпимо душно, и воздух сипло выходил из приоткрытых губ. Нос покрылся бисеринками пота, но Сантьяго не мог себе позволить избавиться от своего укрытия. Задыхаясь, он лишь облизывал пересохшие губы.
Безликое желание, утопающее в густом воздухе, окутывающим их обоих. Словно в воде, движение Агирре были медленны, но хватка сильных пальцев жестче с каждым поцелуем, что ложится на его плечо и спину. Темные отметены еще до конца вечера проявятся на этой обласканной солнцем коже.
Мучительное томление. С ним играют, дразнят, оттягивая момент. Нетерпение раздраконивало, пробуждая внутреннюю борьбу – желание отдаться и обладать.
Выгнуться, сильнее вжавшись в пах партнера и почувствовать жгучее нетерпение мужского естества, пульсирующего каждой венкой, на восставшем члене.
Ну, же! Ну, же… Ведь он не обманулся, он чувствовал сейчас силу стоящего рядом с ним мужчины, будто звенящая струна, низкая нота, без фальши. Так видело, слышало – ощущало его тело в этом дурманном мороке.
Он ждал силы, резкого всепоглощающего толчка без промедления, разрывающего его мир на части – до и после. А получил нежное ласкающее прикосновение, и словно выбили у него из-под ног почву. Ноги предательски задрожали, выдавая нетерпеливое вожделение, по лоснящейся коже сбегали капельки пота, будоража чувствительность восприятия. Глухой, придавленный маской звук – рык вырвался из горла графа.
«Да чтоб его!» - и словно ответ на его мольбу или проклятие резкий рывок и тело пронизывает блаженная боль, растекающаяся по телу огненным жаром. Но этого мало, словно оголодав за годы аскезы, он плотнее прижимается к мужчине, ощущая всей спиной его грудь, щекочущие волоски и биение сердца, несущегося словно в галопе андалузец. Ближе и теснее сжимать его член внутри себя, и требовать в каждом движении на встречу еще большего. Неукротимой силы и забвения.
Задыхаясь, уже не в силах дышать через это проклятую маску, он сбивает ее до уровня носа, делая глубокий глоток и хрипло выдыхая, чтобы уже через мгновение чуть прогнуться и повернув голову впиться жадным поцелуем в шею незнакомца, ощутить его запах, вкус. Прочувствовать мгновения единение еще полнее.
Еще несколько толчков, насаживаясь все глубже, еще сильнее сжимать ладонями бедра и ягодицы партнеры, сплетаясь в тесных объятиях.
Еще несколько мгновений и бессилие сдерживать накатывающую разрядку отпускает тугую струну.
[AVA]http://se.uploads.ru/vaE9W.jpg[/AVA]

Отредактировано Сантьяго Агирре (2015-02-09 20:53:40)

+5

37

[AVA]https://pp.vk.me/c625425/v625425986/18358/xKSr-LsWTL8.jpg[/AVA]

Предисловие.

Мы и сейчас знаем невероятно мало о древних и по истине великих цивилизациях. Сколько их было? Какова была их культура традиции? Кому поклонялись? Во что верили? Ответы на многие вопросы уходят глубоко в недра Земли, они утеряны во времени навсегда и им не суждено явить свою суть любопытному современному человечеству. Но с каждым годом мы только все дальше удаляемся от истинных истоков, порой самолично способствуя их уничтожению. Нам подвластны лишь предположения, которые мы смело выдвигаем, берем на вооружение, называя себя учеными, знатоками, исследователями. Основываясь лишь на своих догадках и домыслах, а также величайшим в мире вранье, что впитываем из поколения в поколение вместе с материнским молоком и передаем по наследству, искажая неугодные факты реальности в выгодную нам историю. 
Белый человек никогда не принимает примирения. Он алчен, до не бывалости жаден и бессовестен. Ему нравится быть выше всех, быть на пьедестале, быть первым, приближать себя к Богу. Осмеливаясь, сравнивать себя с ним. Подражать. Приписывать свой образ тому, чья рука творит судьбы, направляя и указывая порой лишь Ему одному ведомый путь. Творя великие злодеяния, мы привыкли оправдывать их Святой Верой. Порабощать народы. Уничтожать ранее сотворенное, воздвигая на руинах прошлого новое и будущее. Безутешно стремиться поставить себя на одну ступень с Ним, решая кому жить, а кому отдать свою неправедную жизнь во имя искупления чужих грехов.
Ацтеки. Великая цивилизация. Великая империя. Великие люди. Но все великое, что когда-то берет начало, однажды приходит к своему концу. По глупости. По неосторожности. Порой по наивности и доверчивости. А белому человеку доверять нельзя. Особенно, когда он приходит "с миром". Белый человек всегда приходит со своим миром. Со своими порядками, со своими законами, навязывая, подчиняя, истребляя все то, что мешает ему на пути. Уничтожая то, что не может понять, чего боится. А страх всегда идет рука об руку со смертью.
Ацтеки. Их культура была соткана из странного коктейля процветания и жестокости. Они как никто другие любили, уважали, почитали своих богов, принося в жертвы бабочек, птиц, зверей, рабов, соплеменников, любимых, родных и самих себя. Ацтеки могли предложить своим любимым богам намного больше жертв, чем любая другая известная цивилизация в истории. Так, количество жертв могло исчисляться тысячами за один день празднества. Кровожадные боги кровожадной цивилизации питались "священной жидкостью", казалось они были просто ненасытны. А все ради того, чтоб солнце могло светить, птицы петь, люди рождаться, урожай созревать, да отвести напасти и недуги.
Прибывшие в Новый Свет конкистадоры были до ужаса поражены и напуганы жестокостью увиденных ритуалов. В ответ на увиденное, они вырезали ацтеков, снесли Главный храм Теночтитлана, а на его месте выстроили собор. На этом традиционным культам ацтеков жертвоприношений пришел конец. Белый человек снова прошелся диким слоном по чужому миру, подмял, подстроил все под себя, под свою веру и на свое усмотрение. 
Но это все лирика, теряющаяся в глубоких корнях истории. Где не найдешь где правда, а где вымысел, где плотно засела ложь, прикрывая более жестокую правду.
Да только не случись от рук испанцев великой карательной операции, приткнутый к поясу обсидиановый нож, тот самый, что по словам одного торговца редкими артефактами был самым что ни на есть ножом для жертвоприношений богам ацтеков, участвовал в обрядах, не сопровождал бы Марио на званную встречу, которая обернется для историка интересной неповторимой игрой.
Примерно три месяца назад Висконти обзавелся интересным клиентом, который прикрываясь завесой тайны, предпочел остаться неизвестным, но обещал хорошее вознаграждения молодому начинающему археологу, коли тот добудет интересную вещицу. Добыть вещицу оказалось непросто. Но интерес, подпитанный немалым обещанным гонорарам покрывали все возможные неурядицы и беспокойства. Оно стоило даже того, чтоб приехать в назначенное место в Кордобе, минуя чужие страны и много-много километров нескончаемых дорог. Марио любил тайны, любил выдвигать свои, порой безумные и абсурдные предположения необъяснимому, но все же не настолько, чтоб приехав в назначенное место в назначенное место обнаружить вместо загадочного заказчика только лик его слуги, как доверительное лицо протягивающего конверт. Очередное место встречи. Очередная загадка.
Марио эта чрезмерная загадочность не понравилась.
- Пойди туда, не зная, куда. Найди того, не зная кого.
"Маскарад? Разве деловые предложения так делаются, сеньор Загадка? В какую ловушку вы завлекаете меня своей тайной? И зачем вам потребовался этот нож?" - Хотя Марио мог не задаваться подобными вопросами. Место встречи. Время. Таинства. Скрытность, секретность. Все это указывало на знакомые ему рода собрания, на пиршества которых допускаются лишь особые знатные и значимые фигуры. Сам Аллегро себя к подобным фигурам не причислял и подобные собрания старался обходить стороной не признавая, но и не отрицая свой к ним интерес. - "Алая маска, инкрустированная драгоценными и полудрагоценными камнями. Вычурная, выделяющаяся из толпы, как лицо самого прекрасного Дьявола... В какую же игру вы задумали по мной сыграть, загадочный мой друг? "
Марио ненавидел когда опаздывают, заставляя его ждать. Так же как ненавидел опаздывать сам. Ведь ожидание это утраченное впустую время, которое можно пустить на более важные вещи. Но его экипаж сломался по пути на званную встречу и пришлось возвращаться в город, чтоб седлать коня и наверстывать упущенное время в одиночку, подвергая незаурядную вещицу и свою собственную жизнь риску быть ограбленным и убитым. Будь Аллегро более мнительным и щепетильным по вопросам суеверности, то смело развернулся на пыльной дороге, чьи камни летят испод тяжелых копыт породистого коня, и не пытая свое счастье, вернулся обратно в дорогую Италию или любимую им Грецию. Отдаваясь теплыми вечерами пьянству, музыке и безудержному веселью. Да разного рода отдыха с прекрасными на все согласными особами, позабыв о всяких мистических гонорарах, артефактах и счастливой беззаботной жизни веселой Андалусии. Но к счастью, или несчастью - с какой стороны заглянуть за этот занавес, Марио был более легкомысленным, но уверенным в своих силах и великом итальянском "авось", чем порой следовало быть. Смело опуская взгляд на все приметы и препятствия, продолжал двигаться к своей цели, именуемой ранее монастырем Сан Жеронимо. 

Скинув свою одежду, Аллегро осторожно замотал в глубь ее драгоценный артефакт. Все еще сомневаясь, стоит ли оставлять вещицу, не взять ли ее с собой в залы. - "А не будет ли она мешать? Не наткнется ли кто на нее в залах и не разразится ли так неуместный скандал?" - эти и еще многие другие вопросы убедили мужчину оставить ценный для его сердца и тела артефакт в келье, спрятав в собственную одежду. Будучи пацифистом и вообще человеком с легкой на подъем распахнутой душой, Марио не желал быть участником какого-либо скандала или хуже того - случайного убийства, совершенного по его собственной неосторожности.
Надевая маску и накидывая на нагое тело плащ, он не поскупился перебрать все известные ругательства в адрес странного заказчика. И все же, что-то в глубине его ранимой души подсказывало, что шансы на встречу с каждой минутой неугасимо улетучиваются, оставляя за собой неприятно сосущую пустоту коварного обмана.
Висконти вынырнул из кельи. Его взгляд поймал услужливый служка, что тут же поторопился проводить нового гостя в неф, где пир ласк и разврата вовсю набирал свои обороты, согревая кровь. Разогревая и обжигая доверенные сердца, распаляя тела, подливая в опутанное туманом сознание и кровь, пропитанную ароматным вином омут сладострастия.
Этот монастырь должен быть очередным пунктом исследований начинающего археолога, любителя секретов и тайн. Какие неведомые загадки таят в себе эти массивные стены и свод над одурманенными головами, постыдно сокрывающий скверные деяния человеческие от наблюдения всевидящего ока. Но думать об этом не хотелось. Ступая за служкой, и рассматривая стройное тело молодого мальчика, Марио обещал себе придерживаться лишь единственной цели - найти своего загадочного друга в алой маске. Ведь именно ради него молодой деятельный барон посмел проделать рискованный дальний путь через чужие земли. Но не стоит скрывать, что очередная авантюра все же была ему по душе и приятно щекотала под ложечкой.
Ковер приятной мякотью стелился под ногами. Свет факелов и плачущих свеч рисовал причудливые узоры на согретых огнем стенах монастыря. Размыто обыгрывая тени, как кистью умелого художника, грамотно вырисовывал на молодом теле мальчика каждую подтянутую мышцу, играющую свою мелодию и роль при ходьбе. Но данный образец мира прекрасного Аллегро не интересовал. Он предпочитал тела постарше, да образы посильнее и посолиднее. Быть может, спустя несколько бокалов чудного дурманящего вина эта мысль приобретет совсем иной поворот, размазывая пьяной рукой границы дозволенного.
Войдя в неф, мужчина не удержался и все же погладил служка по волосам. Отчего в ответ на ощущение приятной шелковистости, на губах появилась легкая улыбка, но сокрытая под слоем маски, она ничего не значила и не была донесена до молодого человека.
Марио втянул носом дурманящие запахи благовоний, наполняющих неф. Но воздух был заряжен уже совсем иным букетом ароматов. Голова пошла кругом от насыщенной терпкости запахов страсти и откровенной безнаказанной похоти. Взгляд тревожно цеплялся за обнаженные фигуры, перескакивая от одного слитого поцелуем подобия сросшихся близнецов к другим, ненасытно изучающих силуэты друг друга... одного, второго, третьего... снующих между сливающимися в ласке телами, одариваемых поцелуями нежными, жесткими, крепкими, требовательными... пробуя на вкус соцветия разнообразия сия букетов, собирая сладкую пыльцу, одаривая собственным вкусом готовых на все старетелей.
Кончики пальцев приятно закололо. По телу пробежалась приятная волна возбуждения, проникая в каждый сокровенный уголок крепкого тело итальянца. Мысли в бешеном ритме засуетились в голове, но очередной поток адреналина выпрыснул их всех в припорошенной дымкой пространство, оставляя лишь ощущение напряженного желания, что камнем скатилось в пах и затаилось там, приятно оттягивая живот и наполняя итальянскую драгоценность неутолимой жаждой, ожидая своего разоблачения. Губы нетерпеливо приоткрылись, выдыхая в мешающую маску раскаленный переработанный воздух, нагревая ее и вторя чужому соитию влажной мякоти, едва шевелились перешептываясь с призраком страсти.
Марио, опьяненный витающей в воздухе дикой энергией, двинулся в глубь помещения. Под прохладной мантией становилось невероятно жарко и хотелось скинуть с себя ненужную ткань. Окунуться в обжигающую пелену заряженных искр чужого влечения.
Молодой миловидный служка в очередной раз преградил дорогу итальянцу, протягивая своими тонкими ручками большой кубок, до краев наполненный рубинового цвета вином. Обвороженный атмосферой Висконти подхватил предложенный бокал и оттянув маску, в несколько жадных глотков осушил бокал вина до дна, после чего вернул его обратно в стройные ручки. Пальцы невесомо скользнули по тонкой коже мальчика, вверх, размазывая тепло по плечам и останавливаясь на подтянутом подбородке, вздернули его, подставляя красивое лицо обзору туманных черных глаз, что как два блестящих уголька выглядывали через прорезь глазниц маски. Мягкое прикосновение губ к нежной, никем не тронутой мякоти пульсирующим ударом отозвалось в сердце и раскатистым громом пронеслось по сосудом. Дышать стало еще трудней и грудь приятно сдавило заревом согревающего изнутри напитка. В ногах ослабела крепкость и захотелось найти опору, пусть устойчивую менее его самого, но живую и пылкую на объятия, поцелуи и ласки. Живую, страстную. Две, три. Тающую в тесноте его жилистых обжигающих теплом рук, не имея возможности сбежать, ускользнуть, извернуться, вдохнуть лишний раз, как тесно они будут сливаться клетками разгоряченных тел. Захотелось найти кого-то, чей шелест дыхания будет теряться в объятии губ, пропуская лишь тонкие звуки поцелуя и мелодии чувственных стонов. И Марио c грацией пантеры пустился в гибкий пляс  меж изгибающихся в агонии ласк особей, вливаясь в общий такт безумия, обвивая, оглаживая, прислоняясь и вторя своему выпущенному духу желания похоти, блаженно вскидывая голову в наслаждении случайных прикосновений к возбужденной плоти.

Отредактировано Аллегро (2015-02-10 14:37:31)

+3

38

Джуре.
Он не смог отвернуться. Была мысль, но не смог. У Анубиса словно через зрачки пропущена крепко-накрепко стальная цепь, которую наматывало по телу бессовестного кролика, и звенья, соприкасаясь, звучали на разные лады, скользя о изгиб взнузданной поясницы, о крутизну бедра и сошедшиеся полукружия ягодиц. Дьявол. Он не понимал, что вслух, с восхищением шептал. В томном мареве танцующих алым теней и алчных призраков перед глазами ничего больше не видел и не замечал. Волк не торопил, он наслаждался древним как заповедь знанием. Лёгкими,торопливыми шагами, которые вынесли к нему мужчину как к берегу после шторма, резким нетерпением и разнузданным гоном хватки в волосах. Разве что брови под каркасом маски мученически изломились, когда дёрнулся червленый ошейник серьги, которую цыган едва не содрал вместе с волчьей личиной. Он выше. Ему удобней. Пусть запрокидывает. Пусть. В глубине ниши, где их столкнуло, из прохлады - только стена. В неминуемом, яростном ответе на желанную близость Миро полукругом развернул их, поймав за влажное плечо, и вжал в неё грубо, со звериной грацией, дав почувствовать жёсткую поверхность оголёнными лопатками, больше чтобы убедиться, чем самцовито оспорить право вести,- не привиделось. Не привиделось. Сколько же ты собрал сегодня чужой похоти, брат-жнец? Дашь мне ощутить, сколькие мужчины обласкали тебя сегодня, собрать хронику этих прикосновений и выжечь собой не твои запахи, пот, слюну, стереть слюдяные откровения строк из спермы и воска. Ты видишь, я горю? Хочешь со мною? Янтарно смугловатый в чарующей прелести наготы, босоногий идол с улыбкой блудливого мальчугана и тысячелетними глазами, в которых ослепительные хвосты комет всхлёстываются и рождают всполохами сны судьбы. Смотрящий? Видящий.
- Брат.
Зыбкий, перетянутый ремнями голос, соскользнул в рот мужчины, как будто удушливая петля колючего жгута разодрала ему гортань. Это властное безумство вакханалии, торжество плотского голода и печаль в пролитой на ненасытный песок чёрной смоле, у бога под диковатой кромкой ресниц, в углах надменной линии рта, которым суждено было соблазнять. Взгляд как ритуальный нож теперь дотронулся острием до жизни незнакомого человека. Не взрезал. Ласкал лезвием, давал прочувствовать вес и заточку, улыбался, звал. Не бойся только. Не бойся меня. Будь цыган менее одурманен, то не подошёл бы, хранимый поцелуем ведовства, будь Миро чуть более в себе – не коснулся так. Но сегодня, видно, на расшитом звёздами полотне небесного свода случилась печать затмения, а одна из прях, уколовшись, вплела лишний узелок. Несмотря на верное, интуитивное желание отдернуть себя в хлюпающую жижей явь, вплавиться как тягучей вощаной печатью в любого, господи,- да нырнуть в оголодавшие жвала стонущего месива, хоть в рогатого, хоть в крылатого, он выплел пальцы цыгана из волос, поднёс ко рту и начал упоительно-нежно вылизывать пиковым кончиком языка венозную фреску на запястье, ручейком стекающую в линии судьбы. Одна короче. Другая длинней. Третья точкой. Как сердечный ритм у него сейчас, под заслоном рёберной клетки. Или не у него?.. Пачкал уязвимые прожилки живого мрамора вен сладковатой горечью влаги, впитывая клыками барабанную дробь оголтелой крови и будто желая изменить солоноватое русло. Всосал тесно косточку запястья, прикусил почти бережно, ловя реакцию, и самого будто дёрнуло, до калёных игл дрожи. Ты со мной сегодня? А завтра и вчера не существует, я их запер яриться меж собой и бередить знамениями в глубоком, стылом каземате среди пышной серебрянки волглого мха и набежавших весенним дождём лужиц, кислых от ржавчины решёток. А если захотел сорваться ниже второго круга*, то обними меня крепче. Кролик и держал: по талии взвивалась, горячечно и умело блуждала шероховатая ладонь, дарящая чувственное, саднящее тепло. От возбуждения почти мутило, качало как слепого на острие раскалённой иглы, вместо губ – едкий укус, но проще и возможней кажется избавиться от чёрно-золотого заслона, чем перестать вжиматься упруго и голодно членом в член, приподыматься, потираясь до захлёстывающей судороги в бёдрах, оскальзываться и сатанеть от того, что до горячки мало. Мало. Вернулся к губам, развёл их языком, выдыхал в него жизнь и отнимал её, вероломно втягивая, пленяя ртом и посасывая до кровянистой измороси раненую резцами мякоть.
Кто-то лихой сунулся рукой в мокрый уже пах, стиснул до удара кнутом похоти со сведённого в тянущую судорогу низа живота и под дых. Волку подумалось о бойне. Миро обычно драк избегал, потому что умел играючи, вовсе не от того, что боялся за актёрское лицо и фактуру. Потому что дрался только за себя и своё, а не потехи ради. Порохом вспыхнуло сквозь позвоночник до затылка, когда этот изматывающий, кромешный поцелуй окончился. Секундой прижался к плечу белой маски губами, сморгнул пьяную пелену, оставляя густо-алый след, насквозь задышав медвяным чадом мускуса, исходящего от тела мужчины. Посмотрел вниз. Обернулся. Взвесил объятие руки на их членах, вывернул тыльной стороной ладонь и коротко, до приятной судороги, почти экстатической, сжал два пальца в тиски и рубанул вверх, чувствуя с каким-то ледяным ознобом, зачарованным онемением ужаса и восторга, как треснула кость и вспорола кожу. И тут бы навязалась уже совершенно постыдная, скотская драка двух обалделых братьев, не будь половина залы под обезболивающим мороком гильотины наркотика. Анубис оскалисто рассмеялся, в его глазах плескался чудовищный и совершенный мир языческой пляски с кроликом.
По-испански, лениво, коротко и грубо, воткнул будто железный прут тотемного жезла в грудину на мгновение отведя глаза от проступившей испарины в ключичной ямке идола:
- Не лезь.
Послушался. Отступился как от чумного. Здесь вообще мало говорили и много понимали, когда не проповедали. Кажется, фраза, что выплюнул вслух - единственная трезвая мысль и слова. Потому что остальные гулко ухнули в вязкое болото невесомой, наркотической пустоты беспамятства. Утопая в нём, он хотел и не хотел сдёргивать белёсую словно бы посмертную маску, царапающую лицо. Смешную, забавную, единственно нужную сейчас. Жаждал до необходимости знать абрис руками. Помнить его, а не забыть. Изучить каменистую поверхность скул, следовать по выступу переносицы, щекотать подушечки пальцев бровями, вторить этому неповторимому скульптурному рисунку природы. Вкладывать гранатовые зёрнышки под корень языка, катать их, ловить и давить о ребристый покров нёба цепной реакцией надругательства, глотая кровяное зелье вперемешку с косточками и сладостью сока. Это, кажется, называют чревоугодие. Коротко облизал соляной багрянец плёнки с подернутых полуулыбкой губ и вдруг спросил, заговорил по-человечьему. Хотя люди разве так говорят? С воздушной ямой в лёгких и египетским песком в гортани, едва слышно, безо всякой игривой подоплёки, уместной, единственно возможной для полночного шабаша азартного зверинца.
- Ты пить хочешь? Я ужасно просто.

Отредактировано Миро ди Афальсо (2015-02-09 21:59:40)

+1

39

[AVA]http://se.uploads.ru/i6JPY.jpg[/AVA]
Дон Педро и Джура:
Последняя капля упала, заключая взбудораженный  карий сосок в тлеющий алый пентакль, когда томительная агония излилась в податливую гортань искушенного гато. Пытался ли кто-то устроиться за спиной кота, чтобы дразнить прелый мускус промежности или жадно присвоить доступное тело, одним упругим рывком вторгаясь в течное нутро? Воск требовал внимания, которое Диего с трудом вырывал у зелья. А крол, извивающийся в объятиях одуряюще пах солнцем и теплой травой, ладаном и волей. Его детство прошло без гувернеров, без латыни и без излишеств. Слишком свободным и откровенным было его желание, слишком наивным – бесстыдство. Не от пресыщения салонными ласками, а от неведения о стыде. Когда гато покинул их? Пальцы успели влипнуть в кожу и в мышцу между ребер. Маркиз смутился собственой хватке.  Было до судороги непривычно отпускать белого кролика. Но белые кролики для того существуют, чтобы ронять девочек в мир их безумных отроческих грез. И  пока слушал, для каких чудес рождаются свечи, поймал черную прядку, влажно упавшую на белое ухо.
- Я запомню,  - невидимая улыбка теплом окутала тембр. Запомнит он маску, чтобы потом откупить ее собой и получить опытного наставника до рассвета? Или воспользуется подаренным секретом? По-над плечом мельком еще видел острые уши гато, а потом он исчез, увлеченной оголодалым многоруким и многоглазым монстром  пьяной охоты. А когда вернул внимание беляку, тот уже растворился, гонимый новой истомой.  Маркиз откинулся на подушки и потянулся к кальяну. Дым был горьковатый и пряный, густой. Вскоре поймал за край плаща ладную  фигурку, в миг соблазнившую его узкой щиколоткой и скульптурной икрой афинского атлета. Притянул к себе, приглашая утолить разбудораженное первым танцем желание. Маска была послушна, но не слишком опытна, с уверенностью компенсируя изощренность игры теснотою горячей гортани, которую отлюбил с бессердечной ожесточенностью, чтобы снова вернуться к кальяну и собственным мыслям.
Составом здешнего афродозиака Диего интересовался отдельно, и всякий раз пил не спеша, стремясь распробовать привкус трав, но винная палитра и капли цитрусового  масла делали напиток похожим на сангрию куда больше, чем на микстуру. Со временем он заметил, что действие притупляется. Каким ослепительно острым было оно в первую ночь!!  И каким томным и томительным в прошлую встречу! Сейчас его возбуждение не горело в паху, но тлело. Покалывало  впечатлительную головку, мучительно извращало мысли, но стало сносным. А в следующий раз будет еще легче. На следующую встречу он пригласит королевского судью, ближайшего друга и подельника де Таледо, соучастника его махинаций, славного смелостью взяток, которыми обязывал местную знать. Неплохо решать вопросы в своем кругу. Но иногда слишком дорого. Взяточник, мнивший себя безнаказанным –  блестящая жертва на алтарь его увлекательной мести. Алтарь… И как символично!  Интересно, как ощущаешь себя, когда круг твоих близких прореживает коса смерти, подходя все ближе и ближе?
Возбуждение, отхлынувшее  ненадолго, набросилось снова и беспощадно, как оголодалый хищник. Но разборчиво. Не желая удовлетворится случайными руками, жадными ртами, грызунами и белками, он вынюхивало косулю. Тонконогую, сильную, молодую. Желало глаз черных и влажных, опаловых, миндалевидно-доверчивых, возбужденных, испуганных и отравленных древними демонами. Демонов этих он желал на своем ложе! Адских армий! Всполошенного трепетного зверя, макающего точеные копытца в ручей порока и пьющего жадно от липкой вседозволенности в попытке утолить жажду, неутомляемую торопливой случкой. Всего одна такая диковинка – на весь притон. Больше ему не надо. За нее можно побиться, поторговаться, пуститься на риск, когда внутренний ад этой редкой птицы попытается защитить свои обезумевшее бытие. С упоением экзорциста выглядывал Баала как давнего знакомца, как беглого любовника, жалея вернуть и наказать, и приручить снова.  Запоминал маски, их вкусы и их манеру, чтобы потом узнать, когда их выведут на торжище. Следил за движением стражи вдоль стен, сквозь море людей пробирался как в потоке ветра, стремящегося унести плащ, проникнуть под тонкую ткань губами и пальцами.

Эрнандо де Сото
Черно-белую маску он приметил случайно. Она напомнила слияние Инь и Ян, о которых рассказывал Крошка Ру. Не шляпа бросалась в глаза, шляпа так естественно вписывалась в маскарадный костюм венецианцев наравне с плащом, что создавала лишь естественный и  законченный образ. Заметил он напряжение силуэта и одиночество, проницательное внимание… Ищет ли ревнивец любовника? Следил ли отец за сыном? Для соглядатая от власти этот человек был слишком беспечен по части камуфляжа. Хотя, как известно, прятать лучше всего на виду. Если на миг уступить своему воображению и допустить, что перед ним очередной присланным Мадридом эмиссар? Ведь пора, давно пора явиться очередной королевской ищейке! Допустим губительное влечение преступника к риску быть пойманным, его любопытство к погоне, его тщеславный интерес к ловчим?
-Если сударь не прельщается Эросом, - он притянул к себе случайного полуобнаженного служку с подносом и бутылью.
- Налей!
Мальчишка споро наполнил черненые кубки и подал господам. От растерянности он был податлив и верток. Теперь Диего с ленцой оглаживал кончиками пальцев бок отрока. Тот прильнул с талой доверчивостью, прислушиваясь к движению господина, и выжидая, когда ему дадут знак нагнуться или скатиться на колени к ногам гостя. Но гостю некуда было спешить, и ласка оставалась лаской, приводя отрока в пугливый трепет.
– Возможно, он прельстится Танатосом? 
И снова незримая улыбка согрела голос. Но это была совсем иная улыбка. Не менее ласковая.
- Когда-то я служил в Парме, - это было совершенней правдой во времена Австрийской войны, - и был свидетелем суда над местным землевладельцем. Тот мог насытить свое желание, лишь наблюдая агонию своих любовников. Сперва он извел жену, потом пригоршню местных дворянок, а после взялся за своих дворовых… 
Пауза уступила место чужому смеху по соседству и стону, такому сладкому, что разом поджались яйца, и потянуло промежность конвульсивной мукой.
- У нас последние годы тоже гибнут дворяне, - последние два года, если быть навязчиво точным, - и после случая в Парме я не могу перестать думать об этой женщине…
Конечно, женщине, раз в Парме орудовал мужчина. И будем решительно утверждать это, болтая непринужденно на центральной площади Содома!
-  Вообразите, ее метрессой этой скромной ложи?
Будь пред ним француз, "метресса"* бы его позабавила.
Но так ли много людей видели мэтра Малатесто в живую и можно ли верить, что им открыта вся правда? У Диего было и без того странное воображение, а под действием яда оно становилось шокирующе любострастным. Он и впрямь желал бы обладать этой женщиной. На одну ночь?
Если любить, то подлинное исчадие ада!
- Давайте выпьем за жизнь, принесенную в дар любви! – запальчиво воздел кубок, облив мальчишку, чтобы уж точно казаться вне себя. - И за любовь, ради которой стоит выжить!
Ждал ли он ответа на свою странную речь? Вряд ли. Ревнивец-любовник или встревоженный отец сочли бы его пьяным и сумасшедшим. А эмиссару в этом городе лучше оказаться романтиком: серийные убийцы так падки на сентиментальный символизм.
__________
* любовница, хозяйка

+5

40

Нетрудно было догадаться, что причиной такого поведения являлось вино. Точнее, то, что добавили в напиток – трех глотков простого вина было бы явно недостаточно, чтобы упиться и опуститься… до такого. «А может, это адское пойло только подстегнуло, выявило их недостойные желания? – размышлял Себастиан, отвлеченно наблюдая, как одни «маски» обрабатывают другие. – Послужило, своего рода, катализатором…»
Не то, чтобы он был склонен к философским размышлениям, особенно находясь в куче обнаженных совокупляющихся тел, но эти мысли помогали отвлечься и не выдать себя, ибо мнение обо всем этом угрожало прорваться изнутри, словно пар из-под крышки чайника.
Но все же, тлела преступная мысль в потаенном уголке сердца, который, без сомнения, был достоин того, чтобы его безжалостно уничтожили, - ну же, поддайся общему пороку, присоединись, а память уж смилостивится над тобой, отравленная пряностью трав, позволив забыть все на следующий же день… Словно бы случайно мимо него проплыл один из слуг, и его рука уже потянулась к бокалу, дабы сцапать его и отдаться в мягкие лапы порока, но тут к нему обратился кто-то из присутствующих – очередная маска, яркая и безликая одновременно, как и все здесь, и Себастиан чуть ли не подпрыгнул от неожиданности. И от того, что привык уже думать, что в этих стенах звучит исключительно язык обнаженного тела, и от того, что не ожидал внимания именно к своей персоне. Тем более что здесь внимание могло быть определенного рода и, признаться, весьма специфического.

Антуан Морель
- Прилечь?! – «вы меня с кем-то спутали!» - хотел продолжить Себастиан, но осекся. Француз – а это явно был француз, здесь даже не стоит обладать особо тонким слухом – вполне вероятно возмутится, ведь их здесь, в сущности, объединяет одна цель… К слову, о цели. Молодой человек даже невольно улыбнулся, да только эта улыбка так и осталась сокрытой маской.
- Так мы приляжем, присядем, поговорим или займемся чем-то более приятным? – он постарался, чтобы его голос прозвучал… игриво? Или, по крайней мере, приветливо.
Цель была проста – выбраться отсюда. Себастиан счел, что увидел достаточно, а плащ и маска послужит доказательством, что весь этот богомерзкий фарс происходил прямо перед его глазами. Развернуться и уйти просто так не получится, но что, если… Уединиться? Легкий жар коснулся щек при одной только мысли, что ему в голову могло прийти такое, но это все ради справедливости. Тем более, надо лишь только сделать вид. Наблюдатели, а то, что здесь и стены не лишены глаз, чувствовалось даже кожей, увидят, что они уходят вместе… Скорее всего, в тот коридор с комнатами, не зря же кельям придали подобие комфорта.
Себастиан даже позволил себе приблизиться к этой серебряной маске. Заглянуть в лицо, так надежно сейчас скрытое. Опустить на плечо одну руку… Хотя нет, так не хватают, когда испытывают романтический интерес. Он же его будет вести в комнаты для уединения, с шелковыми простынями, а не в подвал на дыбу. Рука скользнула чуть ниже. Да, вот так достаточно.
- Так может, не будем терять время? – понизив тон, почти прошептал на ухо, чуть приподнявшись, чтобы дотянуться до более высокого мужчины. Голос, приглушенный маской, казался совершенно чужим, и казалось, что это совершенно не он, и в совершенно неизвестном месте. От запаха жженых благовоний кружилась голова, от запаха секса и потных тел мутило, и через всю эту душную пелену стрелой проходил кисловатый, почти ощущающийся на языке, аромат вина и… крови. И никогда еще не хотелось дышать полной грудью так, как сейчас.
- Здесь слишком шумно, - отстраниться почти с сожалением, но только для того, чтобы взять за руку – прикосновение к коже тоже заставило едва вздрогнуть - и увлечь за собой. Ну вот, хотелось незаметно проскользнуть в проход, а вместо этого – уперся в стену. И когда его успели оттеснить от входа?.. Споткнулся, невольно дергая незнакомца на себя. Но ничего, так даже правильней. Так даже вызовет меньше подозрений. "Только не теряй голову, Фабио", - сказал он самому себе, признаться, так и не привыкнув за несколько лет к новому имени. Поэтому в своих размышлениях он как бы делил сам себя на Себастиана - стойкого и честного защитника веры, и Фабио - собственно, олицетворение всего того, что когда-то пришлось оставить вне монастырских стен.
Перед глазами плыло, и все окружение, скорее, напоминало снопы цветных искр и плавно, словно мазками масляной краски, выведенные силуэты, чем очертания некогда святой обители.[AVA]http://i.imgur.com/tPOV2kw.jpg[/AVA]

Отредактировано Себастиан (2015-02-10 01:22:20)

+4

41

[AVA]http://se.uploads.ru/LHk3w.jpg[/AVA]
Ксавье Ламбер,
Куполом достославная храмина воткнутая колом над головой, и с льющих воском свечей церковный дурман ладана, обнимающий носоглотку экстазом почти больного возбуждения, когда изнасилован собственной похотью и ищешь жадных губ, ладоней, взбудораженных хуёв, ласковых задниц, чтобы трогать, присваивать, выдирать ртом до кровавой слюны вперемешку со вкусом семени, потнины, шкуры.
Васко бы кружил, разыгрывал, собирал поцелуями и давался бы ласковым ладоням, но от плеснувшего по холке вожделения с жадным трепетом прижался к выбранной спине. Лопаткам. Холке. Крепкой заднице. Во влажной ладони моток скомканного плаща, до лихорадочного блеска в продрогших от возбуждения зрачках отдаётся в разморенном теле каждое движение  напротив; ласковая хватка по пропечённоё испариной холке; тиски пальцев на ягодице под хриплый стон удовольствия. Без обедни, фантазий и отставленных мизинцев, когда держат бокальчик за тонкую ножку, в нарушенном ритме вплавленных тел,  до сумасшедшего угара  от ощущения, как отзывчиво пульсирует вздыбленный член, пачкая  дразнящую плащаницу течным мускусом. Капли, когда подводит судорожным сладострастием промежность и дотронуться до губ уже вызывающе до дрожи, и давиться выражением глаз за нелюдимым покровом чёрной маски, трогать влажно пальцы, мажа тёплой слюной до непристойного блеска, словно окунался ими в податливое нутро. Адреналиновый морок блестящих от наркотиков глаз, сладко облизанный рот в обмен на растянутую улыбку, требовательная хватка за пояс, когда жарко прижался к тискам объятья, поддаваясь мучительной близости, до мурашек под пугающе тяжелеющей мантией. Плащом? Наказанием? Пусть бы её не было вовсе. В ком скользких змей обратить этот пурпур, чтобы стекли с разморенного похотью тела маслянистой лужей, задевая ноющие соски, крепкую задницу, напружиненный член. Фантазия вызывает накатывающую тошнотворную, сладострастную судорогу, когда по коленям  словно повело тяжёлой рукоятью плети, дотрагиваясь до истекающей головки и тогда дрожью протягивало нутро, Габриель теснее вжимался во властной объятье рук, отступая в гортанное эхо ниши, где каждый выдох словно сдавленный нерв, как удар терпкого, мужского  запаха в носоглотку когда нетерпеливой лаской поцелуя коснулся клокочущей жилки на горле, впивался клыками ради послушать мандраж сумасшедшего сердца под ладонью, плавящей лаской грудину. В сторону мешающий плащ чтобы языком зацепиться за горячий сосок, укус со свирепой веселостью, и чудесное послушание, когда стёк прирученным зверюгой к коленям, с капризным нетерпением потёрся породистой скулой о бедро. Предвкушение от которого собственный член течёт тёплым слюдяным мускусом, и бьющий в тонкие ноздри густой запах желанного до мандража визави. Глубокий вдох и с хрипотцой выдох. Плащ к чёрту, может быть? Хочу я посмотреть. Прижмитесь потеснее, сударь мой, и плащ развязывайте медленно. Ой, кровь на шее! Это не я!
Обвитый взбухшими жилами член, в плёнке липкого сока настойчиво обхватил губами, вбирая глубже, слизывая языком смачную пенку со скользкой шкурки; гонял кончиком языка горячую уздечку, сглатывая нити сока. Ладонью прошёлся по промежности, обхватив поджавшиеся яйца и подрачивая под колотящий ритм  блудливого языка. Брал в рот глубоко, плотно обхватив ствол, то упрямо выталкивал языком  шёлковый от слюны хуй, то вбирая ещё глубже, до колкой тошноты. Ласкал бёдра до откровенных царапин, сминал пятерней упругие ягодицы, пятная кожу болезненными синяками, и рывком привлекая к себе, так чтобы утопить член в податливый рот. Ритм как рывки за гриву. Как агрессивная ласка. Случка. Породистая бойня. Пружинистая отдача заласканной головки по языку, когда подступающая судорога могла хлестнуть по нахальным губам. Взглянул вверх, натыкаясь на маркие прорези глазниц, словно желая крючьями вывернуть наизнанку, вырвать ор из-под маски, а углями глаз растопить стальную оправу вырезанных омутов зрачков. Подступивший спазм угрюмого наслаждения, когда потряхивает от перевозбуждения и до конвульсии сводишь колени, чтобы оттянуть сумасшедшую разрядку…

+6

42

[AVA]http://firepic.org/images/2015-02/10/iwd1t4o4qi7p.jpg[/AVA]
Себастиан
Антуан тихо засмеялся, не отдавая себе отчета в том, как низко и хрипло звучал сейчас его голос.  Чужой плащ, чужая маска,  чужой образ, приготовленный для кого-то другого, украденный, схваченный впопыхах, чужой, но смутно знакомый голос… Антуан даже не успел удивиться тому, как легко приросла к лицу маска, как быстро он свыкся со своей наготой и неудобным, совершенно не подходящим для Дела костюмом. Ему казалось, что, закрой он глаза и позволь себе вдохнуть поглубже опьяняющий аромат царящего вокруг разврата, он бы окончательно позабыл себя. Отбросил бы в дальний угол Антуана Мореля, как ненужную мешающую одежду, и отдал бы свое тело во власть безудержного l’envie. И только маленькая сувальдная отмычка, упирающаяся гладкой лопастью в скулу, не давала совершить непростительную глупость. Едва ощутимо царапала кость при очередном движении и головы и шептала: «Ты здесь не за этим»
Но ведь так хотелось, Mon Dieu, так хотелось! Нет, он был уверен, что сможет, сможет получить и то, и другое, и украдет еще немного внимания этого очаровательного l’ange timide. И, если позволит время, унесет с собой поцелуй его сладких губ. Желанный трофей, особенно желанный, учитывая, сколь нерешителен и робок был ответ на столь целомудренное в этих стенах предложение.
- Сначала сядем, потом ляжем, потом вы можете говорить… Или стонать, или кричать… Пока я буду делать вам приятно.
Он медленно облизнул губы, чуть наклонился навстречу тянущейся маске. Blanc et or! Судьба сыграла премилую шутку, поставив рядом бело-золотое и черно-серебряное. Антуан перехватил руку, шагнул следом, позволяя увлечь себя и чувствуя, как связь с реальностью становится все тоньше и тоньше. Натягивается рыболовной нитью, и звоночек в голове, предупреждая, тренькает: « Не увлекайся».
- Не будем терять время, mon amour, как знать, что нам подарит следующее мгновение. Или, возможно, отберет?
Короткий рывок, случайный и оттого немного нервный, но приведший к столь удачному финалу. А то черные тени могли бы что-то заподозрить. И жертва теперь совсем близко, настолько, что тонкая ткань плащей уже не скрывала, а лишь подчеркивала возросшее желание. Бело-золотое лицо, казалось, смотрело снизу вверх так невинно, так приглашающе невинно! А как он вжимался в стену, будто бы его не удовольствие ждет, а Страшный Суд.
- Забудьте обо всем, mon cher ami.
Руки скользнули под плащ. Сами. О да, и Антуан был здесь совсем не при чем. Они все сами, это ведь, в конце концов, руки вора. Они лучше разума знают, где скрыто самое сокровенное. Чувствуют кончиками пальцев, легкими касаниями, такими невесомыми, что даже страницы древних книг не скидывают оковы тысячелетнего сна. И ничего не остается, как следовать за ними, ощупывая складки, пропуская грубую ткань сквозь пальцы, ниже и ниже.
- Вам не сказали правил? Какая оплошность… Но мы исправим это. Мы ведь не хотим, что на нас косо смотрели?
Забыл ли этот ангел раздеться, гонимый сюда дрожью предвкушения? Или не смог, скованный смущением и робостью? Или же не захотел, предпочитая быть избавленным от последней преграды жаждущими прикосновений ладонями?
Рука скользнула еще ниже, игриво потеребила пояс штанов, надавила, нырнула под ткань, прочертила путь до мягких завитков волос, завладела наливающейся силой плотью. По позвоночнику волной прокатилось желание, ударило в голову, опьянило не хуже терпкого вина. Ударило плетью по ногам, заставляя рухнуть на колени, как перед святыней.  Каких-то жалких десять вдохов с того момента, как Себастиан взял его за руку и потянул за собой – и вот Антуан уже перед ним на коленях.
Стало невозможно дышать, и эти своевольные руки вновь пустились в пляс, высвобождая из плена одежды столь желанный орган. Антуан вознес молитву тому, кто оставил в келье именно эту маску. Всего лишь немного вверх, чтобы не царапать острыми краями кожу, один миг – и губы заключили в объятия горячую головку крепкого члена. Кто сказал, что разговор возможен лишь словами? Чем хуже эта беседа, когда язык скользит вдоль крепкой плоти, а каждый судорожный спазм горла сопровождается рваным выдохом. Вдох, выдох, вдох, выдох, и губы уже горят от быстрого разговора в ритме выплясывающего канкан сердца. Какое дело, что творится вокруг? Слишком шумно? О нет, месье, это не шум, это мелодия плотской любви, от которой кровь бежит по венам быстрее, а центр мироздания покидает привычное место и пульсирует, рвется на свободу из самой сути мужского естества. И можно немного помочь, игриво пробежаться пальцами по бедру, просунуть руку между дрожащих ног, мягко сжать… Вторую опустить на свой жаждущий ласки детородный орган – хотя бы так, иначе, кажется, этот мир развалится на куски раньше, чем нужно. Давайте же, месье, давайте, смените своим вкусом терпкий привкус трав. Разве я прошу так много?

+2

43

[AVA]http://i.imgur.com/tPOV2kw.jpg[/AVA]Антуан

Иногда начинаешь чувствовать, как все идет не так, катится под откос, а ты ничего не можешь с этим делать, лишь последовать, влекомый обвалом.
Прикосновения к тему, которые отдаются дрожью даже через несколько слоев ткани - все чувства обострены до предела, как такое возможно, разве так можно... Его учили, что тело - это всего лишь временное пристанище души, не достойное ничего более, чем истязания, но, оказывается, и у него были свои желания, которые с легкостью вытесняли другое, что бы то ни было, с боьей помощью вколоченное в разум, сейчас оставшийся совершенно не у дел.
- Тише, - прошипел Себастиан в ответ на вопрос о незнании правил. Да, мы не хотим, чтобы на нас косо смотрели, черт бы побрал эти правила. Эта затея уже перестала казаться такой хорошей, как некоторое время назад, но почему-то начинала видеться единственно верной. Поддаться греху всегда легче, чем кажется, но неужели настолько легко?
И руку, лезущую в штаны, настойчиво лезущую, хоть ее никто не приглашал, остановить совсем не хочется. Себастиан не боялся за свою возможную «поруганную честь» - в конце концов, он не благочестивая сеньорита, которую должны заботить такие вопросы. Чужие пальцы ласкают низ живота, смыкаются на его члене, принимая в плотное, теплое кольцо, и он запрокидывает голову, словно в экстазе, он смотрит в потолок – аккурат в то самое место, что должна пронзить молния. Почему-то хочется смеяться.
И он смеется, ласкающим движением запуская пальцы в волосы коленопреклоненного, притягивая ближе, чувствуя влажный жар чужого рта, и, вместе с членом, в голове пульсирует мысль – для этого незнакомца он сейчас определенно какая-то своя разновидность бога, или что способно изобразить задурманенное сознание? Мысль крамольна и отвратительна в самой своей черной сути, но невероятным образом подстегивает, заставляя неосознанно подаваться бедрами навстречу чужому умелому рту, почти вбиваясь, и перед взором проносится ослепляющая вспышка, наверное, даже раньше, чем он кончает – может, в чем-то эти все, вот эти все – правы? В своей наглой откровенности…
Себастиан тяжело дышит, жадно хватая ртом воздух, и рука уже тянется, чтобы снять маску, но – нет. Нельзя. Так нельзя. Поэтому он просто опускается на пол рядом со своим невольным любовником – или как его назвать даже, неизвестно – и потому, что дрожащие ноги практически отказываются держать своего хозяина, и для того, чтобы обвить рукой его шею, привлекая к себе. Маска к маске – золотые «губы» целомудренно, словно в насмешку над благословением, как и все тут, касаются серебристого «лба». Потому что, не смотря на то, что, кажется, – надо что-то сказать, нечто подсказывает, что не стоит.
В конце концов, эту игру начал не он.

Отредактировано Себастиан (2015-02-10 12:30:56)

+3

44

Послышался глухой стук, удар. Еще и еще один. Это был звук посоха о каменный пол залы. Мейстер привлек всё внимание к себе и видимо началу службы. Вознесение дьявола и ему подобных не самая интересная часть речи этого человека. Рамон задумчиво перебирал имена демонов, которым бы такое понравилось, но никто не приходил на ум. Даже из древних Богов, которым поклонялись предки его матери. Разве что... Нет, не она.
Служки, танцуя незамысловатый танец, подносили всем гостям чаши с напитком.
«Если не выпить это может показаться странным. Подозрительным. А если выпить... внутри ведь подсыпан некий наркотик, без него ни одна месса не обходится»
Взяв в руки чашу, пёс выпил до дна, почувствовав вино и привкус каких-то трав. Яд разливался по венам, придавая и без того не совсем стабильному рассудку такие черты, от которых рамки могли просто упасть. Засовы на оковах спасть. Так долго скованное, так долго сдерживаемое чудовище могло вырваться наружу. Пёс тряхнул головой, пытаясь хотя бы на время унять дрожь во всем теле. Мимо Ра прошла фигура, видно жертвой выбрана. Наклонился, незаметно для всех, поближе к проходящему и, вдыхая его запах, запоминая его. Если это и правда жертвенный агнец, будет не лишним запомнить любые его черты.
Фигура взошла на пьедестал, служки мгновенно начали надевать на него новую мантию и украшения. Дополняла это всё маска с белыми волосами.
«Это и, правда, жертва!» - губы растянулись в оскале, подобие улыбки. Оковы начали постепенно спадать, а напиток действовать...

Сплетение тел, сплетение душ. Ароматы, витавшие кругом, давали ту сладость, ту легкую дрожь в теле, от которой хотелось вырваться и бежать. Брать. Наслаждаться. Ласкать. Созидать. Разрушать. Дарить внимание каждой частичке тела, а лучше тел, что клубком прекрасных змей скрутились и сплелись вокруг.
Ноздри ловили каждый запах нового тела, что лежало и вздрагивало в экстазе здесь. Кожа покрывалась мурашками от желания. Ноги порой сами несли в каком-то неведомом направлении. Куда? Не важно... что-то вело.
Резкий укол в голове, такой силы, что из глаз брызнула слеза. Пёс тряхнул головой, опомнившись. Знакомая нить запаха привела в чувство.
«Он здесь... рядом. Совсем близко»
Мускус знакомого тела, родного человека, брата, витал настолько... рядом, что можно было протянуть руку. И тут Рамон увидел боковым зрением, вскользь, как кто-то поднялся от сплетения тел. Приглашающий и дурманящий запах от змеящихся гостей. Хотелось подойти и впиться в кожу каждого, войти внутрь, где-то резко, где-то нежно и мягко. Но взгляд ушел от приглашения, знакомая фигура – жилы, оплетающие мышцы, движения, поза, всё в этом человеке так знакомо. Нос тут же уловил, исходящий запах. Это он. Твердыми шагами пёс подошел и подхватил шаткого брата. Тот упал медленно и чуть прильнул к рукам. Пёс сглотнул, борясь с собой. Голосом, который он сам не узнал, обратился к дону Педро, уводя его постепенно:
- Кажется, вам нехорошо? Идемте в келью, прохладная вода поможет вам прийти в себя.
Откуда-то взялся служка и отвел двоих в келью брата. Там уже был приготовлен медный таз. Но воду нужно было донести, что служка и сделал вместе с другими мальчиками. Ра уложил брата на пол, усеянный большими, на восточный манер, подушками. Служки как раз закончили носить воду. Пёс следил за ними пристальным взглядом, не упуская из виду ни одну деталь. Снял плащ с дона Педро медленно, осторожно (не снимая с него маски). Мальчики начали обтирать разгоряченное тело. Рамон встал рядом, прислонившись к стене и смотря на это действо. Мягкие ручки касались шеи, затем рук, другие руки гладили грудь, переходя на живот. Вдруг послышалось глухое рычание, движение рук прекратилось, в испуге мальчики начали искать источник звука, по их предположению, где-то в кельи была огромная собака, которая вот-вот на них бросится. Отчасти их страхи были правдивы. Пёс мог наброситься на них и главное, что он здесь был – Рамон. Перро вновь зарычал и низко басовито приказал малышне:
- Вон отсюда. Дальше я сам.
Кажется служки что-то хотели сказать, но заметили глаза брата Иаго, не решились ослушаться и тут же бросились из кельи прочь.
В одну руку пёс взял ткань, смоченную розовой водой, другой взял за ладонь брата. Медленно, осторожно, мягко начал обтирать кожу, охлаждая тело после напряжения. Чтобы было удобнее, приподнял дона Педро и подсел позади него, укладывая его спину на себя.
От кончиков пальцев перешел далее по руке, после на грудь и ниже, еще ниже... Но время не ждало. Охота не ждала. С тяжелым вздохом, псу пришлось оставить своего хозяина. Брат уже порядком под устал и теперь дремал, лежа на подушках. Ра накрыл его пах красной мантией. Никто не должен его видеть, только псу принадлежит всё, что касается его хозяина.
- Это лишь на время. Уверяю.
В последний раз прошелся влажной тканью по коже брата и вышел из келью, возвращаясь обратно в залу, к адептам культа.
Никуда не девавшееся возбуждение обернул в азарт скорой охоту; обернул в злость, что ему пришлось оставить того, ради которого он здесь; обернул в жажду крови. Но жертва должна быть жива. На счет цельности тела ничего не говорили. И вновь глухое рычание, что слышалось в келье совсем недавно.
Зверь вышел, лишь ожидая сигнала, сдерживает себя.

[AVA]http://firepic.org/images/2015-02/10/r5aldykis9ly.png[/AVA]

Отредактировано Рамон Сангриенто (2015-02-10 14:30:21)

+4

45

Хорошо, что чёрная маска от него отвязалась, явно недовольная полученным ответом. Ему, понимаешь, про котиков да про члены толкуют, а он, гад такой, печётся о видовом разнообразии. Впрочем, в этом был весь Эрнандо: годами за него решали, что делать. Родительское "благословение" буквально вышибло его из родного дома, армия, где приказы многих отучают думать в принципе, ведь приказы начальства не обсуждаются. Тысячи возможностей отупеть и стать овощем...вот как местные. Три глотка и, пожалуйста, одна часть тела поднимается, другая выключается. Не хватало ещё, чтобы какая-то наркота указывала ему путь.
"Не умею я расслабляться и чувства юмора у меня нет. Определённо." - в конечном итоге он всегда может прикинуться новичком. Мол, пришёл искать ещё более острых ощущений и в процессе понял, что оргия, мягко скажем, не моё. Кто-то может осуществлять эту безобидную "механику тел" без малейшего стеснения и ко всяческому своему удовольствию, а кто-то, увы и ах, не может.
Боги, он с друзьями никогда проституток-то на двоих-троих и так далее не снимал. А почему? Потому что в его устаревшем офицерском сознании утехи плоти считались тем единственным интимным, что остаётся после кают, трюмов, казарм и лазаретов. Небольшой клочок личного пространства, который ты иногда готов поделить с другим существом. Особенно если сам же ему за это заплатил.

Дон Диего

Внезапно ему в руки "прилетел" кубок с вином. Та самая носатая маска, контролирующая недавнее представление, внимательно буравила его провалами тёмных глазниц. В свете того, что птичка по странному стечению обстоятельств тоже ни к кому не домогалась, с ней хотя бы можно было поговорить. Кабальеро мельком взглянул на плескающееся в ёмкости вино и пить не стал. Пусть думаю, что ему ни Эрос, ни Бахус не угодили - не задалась ночь, в общем месиве тел он мог потерять кого-то важного, или хотя бы соврать про это.
- Танатос когда-то был моей жизнью, не Эрос. Неудивительно, что мы друг с другом не ладим. Любовь зла на меня за все мои против неё прегрешения. - решил, всё же, поддержать игру кабальеро. Что же не так с этой маской, что она выдаёт о себе информацию, относящуюся к её реальной жизни?
"Не так уж он пьян, как хочет показаться." - серые глаза невзначай скользнули по фигуре маленького служки. Никакого возбуждения в них не было и в помине. Стояк, конечно, доставлял неудобства, но военный мужественно терпел, надеясь, что в скорости вставать на всё, включая интерьеры и запахи, у него перестанет. В самом деле, сколько же человек можно трахнуть, находясь под воздействием наркотика? Не всю же оргию. Значит действие рассчитано на относительно недолгий срок.
- Вы действительно верите в этот бред? - не удержался и уточнил кабальеро, хотя из кубка отпил, дабы не обидеть. Этот разговор спасал его от домогательств, не прерывать же его лишь из-за подозрительности собеседника.

Отредактировано Эрнандо де Сото (2015-02-10 13:52:49)

+1

46

[AVA]http://firepic.org/images/2015-02/10/2fdcafidagyc.jpg[/AVA]
Себастиан
Чужая рука, вдруг осмелев, коснулась затылка, дергая и путая волосы – ну вот, разве стоило их подрезать и ровнять, если в конечном итоге получились все те же непослушные пряди? Но это сейчас не имеет значение, лишь бы эта рука не сбила маску. Антуан не боялся открывать лицо, в конце концов, кто здесь в состоянии запомнить его глаза и губы? Мир шатался и кренился на бок, расплывался цветными пятнами, и сам вор бы сейчас не узнал бы даже Бога, если бы тот внезапно появился в центре нефа в окружении карающих молний. Он бы попросту его не заметил. Антуан не боялся, но там, под маской, отмычки и тоненькая, как волосок, нитка, смотанная в аккуратный пучок. Если кто увидит – возникнут вопросы.
Но маска не сбилась, и он продолжил ласкать чужое тело, ставшее таким податливым и похотливым, требующим больше и больше. Месье наконец-то ответил, месье смеялся, и этот смех грохотом барабанов отдавался в ушах, заставляя замолкнуть и без того слабый голос разума. Пальцы месье давят сильнее, бедра конвульсивно дергаются вперед, и он забирает плоть до конца, прекращает дышать, только едва-едва двигает губами, чувствуя, как проходятся щекочущей лаской по ним и подбородку влажные завитки волос.
Вкус невероятен. Он так давно не ощущал его на кончике языка, что теперь не хочется отпускать. Но приходится, потому что ноги месье уже не держат.
Невольный любовник дышал так тяжело и жадно, словно все это время провел под водой. Антуан, облизывая губы и не отрывая взгляда от бело-золотой маски, неосознанно потянулся к нему и был тут же пойман и притянут ближе. С глухим стуком бело-золотое соприкоснулось с черно-серебряным.
- Месье… Теперь и вы должны меня спасти.
Теперь они уже на одном уровне и ничего не мешает. Теперь можно поймать за запястье чужую обессилевшую руку, направить к сосредоточению желания. Сжать свои пальцы поверх чужих, переплести поверх горячей скользкой плоти. Теперь можно самому податься навстречу, и, плавно покачиваясь, как змея под дудку индийского факира, достичь седьмого неба. Пара мгновений в раю, и безжалостное падение, смягченное объятиями  l’ange timide. Потом можно подцепить бело-золоте за острый подбородок, приподнять вверх. Не бойтесь, месье, мне нужны только ваши губы, я не стану смотреть в глаза и открывать лицо. Всего лишь касание губ к губам, несколько ваших украденных вдохов и тихих стонов. Я запомню вас таким, месье. Вы, как и я, кажется, давно не целовались – у нас выходит так неловко и немного смешно. Мне кажется, я сейчас я украл что-то очень важное. Продолжайте обнимать меня за шею, но, ради всех святых, не опускайте руки ниже.
… Антуан оперся руками о стену рядом с головой Себастиана, закрывая его алым полотном от окружающего безумия. Теперь, когда первую жажду удалось утолить, он мог мыслить более трезво. В голове вновь возникли вопросы, которые он не имел права задавать. Этот человек, зачем он здесь? Почему не ринулся в водоворот безумия, а, напротив, жался к стенам? Возможно ли, что и он здесь не ради плотской страсти? Тогда судьба поистине та еще забавница, вот так столкнуть их вместе.
-  Mon ange, пока никто не видит, вы успеете снять одежду.  Лучше вы сами, чем потом кто-то с вас.
Антуан не задавал вопросов, просто предлагал… Помощь? Скорее выход. На всякий случай. Воры не верят в случайности и совпадения.

+1

47

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]
Габриель Васко
Покоренный, но не укрощенный, под властной рукой показывающий норов, скаля зубы и ластясь, прильнув торсом и вплавившись грудиной, пойманный зверь играл и вёл соло в похотливом дуэте. Каждое касание отзывалось истовой дрожью и бешеной ломкой неутоленного порока.  Умелые пальцы и скользили по груди, сминали соски и размазывали тонкие струйки пота. Терпкий укус в шею исторг рычание из глотки и мгновенную непрошеную слабость. Остается только соскользнуть спиной по холодной шершавой стене, опустившись на скамью и позволять бесу играть и наслаждаться своим и чужим пороком. Обжигающие укусы, влажные губы и язык. Смял, прихватил, оскалился белозубо, вскинул вишневый взгляд и снова прильнул, выцеловывая взбухшие вены и напрягшийся пресс.
Не наигрался еще, сумасшедший? Алая мгла бешенства застит взгляд бледно-голубых прозрачных глаз, тело подобно инструменту, отзывается на любую ласку.
- Скорей… - прохрипел, не узнав свой голос, смяв шелк капюшона и, вдавив пальцы в затылок, заставив взять в рот целиком.
Прошило тело острым уколом пьяной похоти и теперь не мог отвести взгляда от того, что творит рот, как смыкаются губы, лижет язык - острый красный, бесовской, как вскидывает глаза и насмехается ласковой иронией, словно спрашивает безмолвно: “Так? Еще?  Хочешь?”
Хочет, хочет, безумно хочет прекратить пытку, сорвать маску, содрать оскверненный шелк и забрать это тело целиком, насаживая на себя, выдирая стоны, глядя на прыгающий кадык, сминая кровавым поцелуем изломанный желанием рот.
Ноющая сладость растекалась мёдом, свиваясь с горячкой рождающегося в низу живота оргазма, по-змеиному неторопливо расправлявшего скрученные кольца. Чуя приближение долгожданной разрядки, Ксавье ухватил за волосы, зашипел, насаживая на себя сильнее, ощущая, как дергается чужая измученная глотка и ходуном ходят литые мышцы под вызолоченной светом факелов и  мокрой от пота шкуре.
Оргазм грозил взорваться мелкими осколками, затопить нутро, забиться рваными стонами в горле, стеснить грудь и смести густой волной.
Едва успел вцепиться в волосы любовника, откинуть назад, вырвавшись из сладкого плена рта. Хотел видеть тягучую нитку слюны от рельефной темно-алой вершины, паутиной сверкнувшей в углу мокрого рта, росчерк острой скулы, линию утомленных, истерзанных губ и свой вздыбленный ствол, ласкающий гладкую, блестящую кожу. Провел членом по губам, обласкал щеку и кончил на лицо густым семенем, обнял коленями плечи, стиснул тугие завязки на шее плаща, успел увидеть, как стекает молочно-прозрачная пена на шею, дергается кадык, пойманный петлей застёжки. Склонился к лицу, поймав пальцами смешавшиеся соки, забрался в жаркий от дыхания рот, частью размазав, частью собрав драгоценную слюну и вздернул к себе на колени, подхватив под плечи.
Член любовника уперся в живот, крутой изгиб хребта, выгнувшегося от неожиданного движения, послушно лег под скользящую вниз ладонь, распахнувшаяся ложбинка меж ягодиц, мокрая и скользкая готова принять пальцы - манкая, до одури горячая.
Ах, ты ж, бес тугой, горячий… и теперь тесная, сомкнувшаяся вокруг пальцев, вбивающихся в нутро, насилующих, жадных.
- Бес… бес… золотой мой, жаркий... - прошептал неслышно, обнял ладонью член и с внезапной нежностью огладил вдоль ствола, ведя к разрядке.
В макабрической пляске кружились маски, отдавались, брали, выставляя крепкие зады, раскрывая рты, смешивая соки, запахи. Кто-то нежно льнул и покорялся, кто-то властно брал и клеймил отметками покорное тело. Властитель ада получал щедрые дары в свою честь.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-10 15:12:35)

+4

48

- Разоблачите его, маску не трогать, - велел мейстер тоном человека, привыкшего распоряжаться, и не терпевшего ослушания. Голос его звучал тихо, монотонно, немного устало, ни тени торжественности. Служки засуетились, забрали у агнца плащ, подхватили под руки, подводя к алтарю и стали закреплять на запястьях ленты, они-то знали, что бывает за нерасторопность. Некоторые из них боялись Церемониймейстера даже больше чем самого Магистра, отчасти потому что большинство из них второго никогда и не видели, но все до единого знали тяжелую руку его глашатая. Мейстер не выносил идиотов, держал подле себя только действительно смышленых, сам их учил понимать и слышать слова, сам тренировал их тела, сам же и калечил, ломал или уничтожал, как непригодные сосуды, в случае их неспособности внимать высшую благодать. Наградой его отборной свите было человечное обхождение и весьма приличные условия жизни, но и это им давалось не из сострадания, или в заслугу, а лишь для того, чтобы их души чувствовали свою значимость, близость к чему-то сакральному.
- Не бойся дитя, - голос потек бархатом сладкой услужливости, - это лишь часть ритуала — дань привязанности нашим братьям — чтобы усладить их взор и подогреть желание оказаться однажды избранными. Мы подготовим твое тело к величайшему из доступных человеку наслаждений. Доверься мне - взгляд мейстера скользнул по стройному телу молодого мужчины, совершенно лишенному волос. Сколько он их видел, греховных, невинных, девственных, распутных, дерзких, покорных - пресытился уже, пропитался равнодушием, но тут залюбовался,  и если бы не маска, Агнец смог бы насладиться гримасой одобрения: так и должно готовиться к совокуплению с Преисподней.
– Натрите его маслами и осыпьте золотым песком, - снова тихий холод распорядителя, - поднимите его плоть и подготовьте нутро, - тонкие пальцы служек заскользили по бледно-розовой  коже молодого мужчины, втирая очередную дозу афродизиака. Умелый рот одного из них припал к паху маски, чтобы довести мужское достоинство избранного до состояния пружинящей устойчивости, пальцы второго мягко сдобрили меж ягодиц щедрой дозой смазки.
Церемониймейстер склонился над ухом  плавящегося от избытка ощущений  Агнца: - сейчас ты погрузишься в легкое забытье, поддайся ему, слушай мой голос, дитя, позволь мне стать твоим проводником во грехе, и я проведу тебя к нашему Господину.
Мейстер встал перед алтарем рядом с жертвой, еще раз окинул неф холодным взглядом, усмехнулся, наблюдая, как забурлила паства, наполняя своды некогда святого места густым одором плотского греха, отъедающего еще один уверенный кусок непокорных душ из-под божьего покрова. Музыканты снова замерли, выжидая знака. На несколько длинных мгновений под сводами слышны были лишь похотливые влажные причмокивания и стоны ласкающих друг друга тел. В этой сладострастной тишине ему поднесли ритуальный нож — длинный и острый, изящно изогнутый как рог болотного козла и с его же головой, венчающей рукоять. Поднял его над Агнцем на вытянутых руках и начал читать молитву, распевая слова:
Тебе, о творение Чистого Света,
Возлюбленный наш Пастырь,
Вверяем наш скромный дар,
Прими его душу в утробу свою,
Возьми его тело во власть свою,
Приди к нам, испив сей сосуд,
Покрой нас благодатью твоей!

И резко ударил. Жертва дернулась.
- Прими этот символ боли, ты избран и весь мир теперь для тебя не такой, как был раньше, - шептал Мейстер жарко и торопливо, стремясь заговорить, запутать, чтобы молодое, сильное тело не начало вырываться и не испортило столько приложенных усилий. Хватило с него и отсутствующего Магистра. Мужчина скрипнул зубами от злости. Если бы кто смотрел, то решил бы, что на его глазах происходит убийство, но лезвие ножа в тренированных  руках служителя, касалось кожи, ровно настолько, чтобы проступила кровь но не испортила своим обилием жертвенное животное, да и мальчишка не должен был свалился раньше времени. Церемониймейстер продолжил рисовать на груди Агнца: солнце, луну, крест стихий и полумесяц.

символ

http://psylib.org.ua/books/yates01/000/img11.gif

- Да взойдет Великая Луна, мать наша Лилит, да падет к ногам ее Отец наш Великое Солнце, да наполнится чрево ее плодом их запретной Любви, да явит, покорив Стихии, нам лик cвой Владыка Тьмы! Вторя призыву за спиной Мейстера зажглась синим огнем пятиконечная звезда, предвосхищавшая обычно появление в портале алтаря Магистра, распорядитель выждал нужную паузу, чтобы подчеркнуть значимость момента, подал знак и к алтарю приблизилось четверо слуг c открытым паланкином вырезанным в виде фигуры винторогого демона, с козлиной мордой, сидением в котором служил непропорционально большой, загнутый к наезднику половой орган чудища, а держадтелями переходящие в тонкие ручки руки и ноги. Искусная работа талантливого резчика, стоившая состояние.
- Избранный, излюбленный сосуд его! Облачись в свои царские одежды! И воссядь на трон, принадлежащий тебе сегодня по праву!
Пока служки развязывали ленты, наряжали в мантию, вручая клейноды власти (булаву и скипетр), накрывая поверх всего прозрачной белой вуалью и помогали подняться на трон пошатывающемуся Агнцу, Мейстер поискал взглядом двоих, притихших в зале, затерявшихся между блудников, неофитов.
- Услышьте мой призыв, Стражи, Время сопроводить Агнца в Покои Господина, - одобрительно кивнул, заметив движение по направлению к алтарю. Когда они приблизились, понизил голос:
- Сефирот проводит вас, глаз с него не спускать. Упустите агнца - займете его место. Не калечить и не убивать без надобности, он ему нужен живым.

+6

49

[AVA]http://se.uploads.ru/t/p49if.jpg[/AVA]Плутоватая усмешка - видали, куда я забрался - мгновенно вымерзла, как только уха коснулся властный голос. Он не ласкал заискивающе и не пугал, просто касался сознания, утверждаясь в бытии как данность. "Я есть."
Он был, был и накануне вечером в той келье, куда собрали их, как племенной скот для оценки хозяином, раздели и пристально разглядывали, придираясь к каждой мелочи, лишней родинке или щербинке между зубов.
Ринальт остановил желание тела поежиться, лишь склонил голову набок, как птица, наблюдая за неведанным хищником. Страха не было, был азарт и веселая злость. То ли странное питье было тому виной, то ли уверенность, что не принадлежит этой действительности, не зависит, в любой миг может раствориться в темноте и исчезнуть из нефа, из города, из текущего момента.
Взирая вызывающе, с шалой улыбочкой, Ле Бо обошел Мейстера по широкой дуге, стараясь держаться боком. Кто знает, несмотря на неверный мерцающий свет, не разглядит ли ушлый мужичина пару особенно выпуклых рубцов, ненавязчиво обнимающих талию рыжего. Ринальт плавно тек, повинуясь ритму, заданному оргией - сбросить блеснувший кровавым блеском плащ, развернуться и раскинуть руки, поймав нежной кожей запястий ласку шелковых лент, незаметно проверить завязки, - "скользящие петли. Eh bien, главное резко не дернуть".
И длинно вдохнуть через зубы, когда скользкой змеей рядом прошелестели вкрадчивые увещевания. А самого змия и не увидеть, даже если скосить глаза вниз и вбок - у-у-у, хитрый аспид.
Возможно дело было в вине - может у Ру оно было другим? Или он сам другой, но вряд ли сейчас это можно было считать привилегией. Окажись он так же буйно помешан, как сладко и бездумно совокупляющиеся тела в зале, не пришлось бы настолько мучительно терять себя, с каждой каплей дурманящего масла, льющегося на изящные ладошки приближенных распорядителя, с каждым их умелым касанием, с каждым кусочком кожи, закупоренной вязкой магией и присыпанной золотой пылью. Кюби, которого видели в нем Гёку-рю, задыхался в неволе, терял непрерывную духовную связь с Ки и утопал во вскипающей неведомыми прежде желаниями крови.
Превратился ли он уже в лаву или нечаянно ступил в один из очагов? Ах да, он не мог, он же связан. Тогда отчего по коже гуляют огненные языки, лаская ноги, струясь вверх по бедрам и оставляя за собой предательскую слабость? Вот жгучей лаской объяло ягодицы и, без всяких скромных реверансов на пороге, жаркие языки вплавились, обжигая и распаляя нутро.
Девятихвостый Лис растаял в глухом горловом стоне, а французский подкидыш с выразительной фамилией Рыжий Красавчик вдруг захлебнулся восторженным удивлением и, под аккомпанемент безмолвной песни умелых губ, рассмеялся, запрокидывая голову, так откровенно и пошло, что, пожалуй, пристыдил бы парочку начинающих инкубов.
Змеиный шелест вновь вплелся в искристую палитру наслаждения, возрос до гулкой песни и вдруг, затаившись в отбивающей ритм сердца передышке, обрушился каскадом огненных брызг.
И Ринальт исчез в водовороте иллюзий, боли или боли иллюзий, в вихре острого, как крик упоения, исходясь на стоны, проваливая одну за другой попытки вынырнуть, пока...
Стая пугливых ворон с карканьем взметнулась в льдистое небо от его крика.
“Небо? Ночь же...”
Сзади, близко, как собственная кожа, раздалось приглушенное клокотанье. Мерзкий смешок.
- Я знал, что тебе понравится, le petit diable roux, - грубая ладонь прошелестела по его взмокшей, дрожащей спине, будто кухарка теркой прошлась по нежному сыру, снимая слой стружки. - Напрасно я столько ждал, мучился, терпя твою чертову спесь! - голос, будто расплавленный металл, сунутый в воду, зашипел и ожесточился. Жестокая рука натянула волосы так резко, что его тонкая воробьиная шея хрустнула, спина выгнулась дугой. Спасаясь, оперся о колени, к которым был пригвожден, нанизан как бабочка на толстый елдак воспитателя. Еще и за бедра обхватил, vieux drôle, как будто птичьих 12-ти летних силенок хватило бы, чтобы избежать его, грузного борова — воспитателя.

“Что это?” - мир треснул и разломился на “тогда” и “сейчас”. Чернота сводов нефа вдруг ощерилась обломками крыши башни, выстыла морозцем ранней зимы, повисла сосульками - вот бы одна из них рухнула, да прямо в голову  sale porc - той самой зимы, когда в башне для экзекуций кончилось его детство. Кончили, вернее, его детство...
Хрустко сломалась затора в памяти, удар дьявольского дилдо в самое нутро надорвал не только тело, умудрился пробить тщательно выстроенную защиту памяти и Ринальт влетел в свое позабытое прошлое под рефреном повторившийся вопль.
Впрочем кричал ли он сейчас? Это знала только Стража, но будь он трижды le diable blanc не стал бы спрашивать у этих сгустков тени, чернильных клякс...
“- Ай-ай-ай, Ваше Высочество, снова клякса. Ринальт, малыш, башня тебя заждалась...” - пульсирующий клокочущий смех и пожар, от которого выгорает все изнутри. Тогда и сейчас, снова и снова, накатывая волнами боли, от которой цепенели мышцы, леденели кости и желание осталось одно.
Одно на все времена, тогда и сейчас.
“Знать”, - скривился, будто выплюнул гадость, - “счет снова открыт, знать”.

Отредактировано Ринальт Ру Ле Бо (2015-02-12 07:17:34)

+6

50

Их было восемь. По четверо шли они вдоль стен храма в обход нефа, замыкая бесноватое тело оргии в черный круг. Беспросветная тьма сочилась с их одежд, волоклась за ними по полу уродливыми вытянутыми тенями, плясала и билась под голыми подошвами. Они двигались неслышно, терялись в сумраке, словно стая волков, окружавшая пойманного в капкан диковинного монгоголового зверя, истыкавшего себя своими же течными членами. И только дробный, как шалый сердечный ритм, гулкий бой барабана сопровождал их явлении, отмерял их неспешную поступь. Лица и бритые головы скрыты глубокими капюшонами, руку спрятаны в широкие рукава монашеских ряс. Если бы гости могли рассмотреть их, то все как один братья – стражники были  выходцами из Леванта. Смуглые, непривычные лица их хранили отсутствующее, но опасное выражение слепого фанатизма. Эти чужаки, верили в итальянского авантюриста как в нового пророка и принимали свое служение с пугающей серьезностью. На запястье каждый носил тонкий черный шнур, которым душил свои жертвы, посвящая их Господину. Лишь задушенные на оргастическом пике соития, они могли доставить радость Совершенному. На поясе каждый носил остро отточенный серп. Приходилось ли им когда-либо пользоваться этими диковинами? Под экстатический всхлип валторн, они похватывают факелы у алтаря и окунают их в вязкий огонь жаровень. Факелы вспыхивают мгновенно, освещая беспросветные фигуры стражников – гигантские клочья тьмы. С зажженными факелами они восходят к алтарю. Один за другим – справа и слева. Раскаленные блики пляшут на золоченом теле Агнца, одурманенного и восхитительного своей беззащитной податливостью; взывающего вкусить вседозволенности и сладчайшей власти над хрупким и соблазнительным телом, и недоступного, подобно Господину, частью которого он стал, приняв в себя древко его неопадающей плоти. Каждый из них желал бы послужить паланкином священной Жертве, и каждый из гостей сейчас пусть на миг, но грезил о том, чтобы занять место дилдо из слоновой кости в обжигающей тесноте юношеского нутра. Повинуясь приказам Мейстера Стражи продолжили свой церемониальный танец: двое прошли вперед, чтобы освещать путь; за ними четверо подхватили носилки, оторвав их от пола с пугающей легкостью. Еще двое замкнули шествие. Так окруженный  восемью факелами Агнец парил между телами гостей, как золотая бригантина по алым волнам разнузданной похоти. Как драгоценная реликвия, заключенная в грааль изощренного разврата. Гости, одурманенные мессой и наркотиком,  тянули руки, чтобы прикоснуться к паланкину, но черные рясы безжалостно вставали между Жертвой и обезумевшими идолопоклонниками, неумолимо двигаясь дальше, сквозь неф к центральным дверям. Скоро легкая качка носилок вознесет Агнца на пик наслаждения с его новым Хозяином и сольет их воедино в очищающем священном экстазе!

+5

51

Золотой песок на Жертве начал искриться в свете факелов. Золотые искры, отблески играли на молодом теле, заставляя вглядываться, заставляя наблюдать за происходящим. Молодого человека отвели к трону резному, с узорами и с... стоячим членом. Видимо это символизирует демона или дьявола, которого местные адепты так возжелали и так встречают.
Юное тело с некоторой податливостью вобрало в себя чресла. Ритуал. Соитие с неведомым богом подстегнуло пса к недавним воспоминаниям – хозяин совсем один в своей келье. Спит тихим сном.  Раскрытый. Такой беззащитный.
«Забрать... запереть... Как было бы прекрасно»
В воздухе просвистел хлыст и звук удара кончика длинной плети о плоть. Стоять. Зверь замер, опомнившись. А как хотелось вернуться в каменное помещение. Мысленный тормоз сработал и Ра остался стоять на месте, повернувшись обратно в сторону проводимого ритуала. А может это был не хлыст, а крик жертвы, вознесшийся до самого потолка? Крик наслаждения, крик похоти и страсти. Сладкий, надломленный, проникающий.
Шорох, шелест, шепот за спиной и по бокам – то была реакция гостей на приход восьмерых в черных рясах и глубоких капюшонах, скрывающих лица. Каждый их шаг, каждое движение тел выдавало людей натренированных, знающих искусство войны. Это оказалась охрана Жертвенного Агнца.
«Что и следовало ожидать... Простой Охота быть не должна»
С видимой легкостью подхватили они паланкин с юношей, унося его от гостей прочь. Оглянувшись вокруг одурманенный, но отлично соображающий пёс двинулся следом за ними. Чуя незнакомцев, чуя Жертву, чуя азарт предстоящей Охоты, чуя опасность и возбуждение. Затерявшись в толпе у выходе, Ра выбрался в проход, пропуская далеко вперед процессию, чтобы не заметили следящего. Оглянувшись на адептов из тени, куда успел нырнуть, оскалился, накидывая капюшон на голову. Затем, продолжая двигаться в тенях, след в след ступая за Жертвой и её стражей.
«Добро пожаловать. Мы идем»
[AVA]http://se.uploads.ru/chVDu.jpg[/AVA]

Руины. Охота.

Отредактировано Рамон Сангриенто (2015-02-18 13:05:12)

+4

52

Не зря своды храмов строились из камней, скрепленных молитвами, чтобы каменные ребра соборов прочно вздымали купол в любые невзгоды. Многое они выдержали, и сейчас со стен полуосыпавшиеся вековые фрески с немым укором взирали на черную мессу скорбными глазами святых. Возвышающийся алтарь, словно огромное тело разбухшего от похоти многочленного паука, затянувшего в свои сети опустошенные тела, готовился принять в себя еще одно.

«Pater noster, qui es in caelis,sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum...» - Монтеро заложило уши от повисшей на мгновение тишины, когда от толпы, как облако от туч, отделился Агнец. Наскоро успевая прочесть про себя молитву, граф сжал скрытые неровными складками плаща кулаки. – «…Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen»

С трудом удерживая в голове слова, почему-то временами расплывавшимися словно чернила на гладкой бумаге, Фернан, как и все прочие, уставился на Избранника. Легко хладнокровно принять на себя роль охотника, не видя дичи, не встретившись с ней взглядом. До тех пор это будто и не с тобой происходит, только чем быстрей Дичь приближалась к моменту встречи, тем отчетливей граф начинал понимать, что принести ее голову на алтарь Магистра будет непросто. Не потому, что мальчишка окажет сопротивление, а оттого, что желания самого Монтеро при виде него стали меняться как в искажении кривых зеркал. Забывая о яде, принятом им, граф не поспевал за переменами в себе, порождавшими желания, не совместимые с избранной им ролью ... 

Мягкая, но уверенная поступь – Агнец сильно опоен или упоен своей миссией, а скорей – и то, и другое. Белая светящаяся кожа, манкая округлость ягодиц, облизываемых отсветами языков огня факелов. Не заботясь о том, что вскоре свершится, он наслаждается окутывающей его феерией, где является центром Вселенной и объектом вожделения адептов культа. Иначе откуда бы в нем это стойкое самолюбование в желании принести себя в жертву? Юнцам его лет больше свойственна жажда плоти и жизни, чем потребность лечь на алтарь, отдавая себя на минутную потеху толпы греховодников, забудущих о нем через миг - в тесноте следующей задницы. 
«Глупый мальчишка…»
В груди Монтеро острыми кошачьими коготками начинает больно царапать сожаление о чужой загубленной душе. Царапает поначалу осторожно, как лезвиями снимая ороговевшие слой за слоем, постепенно вскрывая потаенное, опасное для того, кто должен выйти на охоту и напитаться живой кровью.

Ангец ступает дальше, и граф замирает вместе со всеми. Не оттого, что нельзя выделяться из единения собратьев – само зрелище, на удивление, завораживает терпкой сладостью греха, постепенно раскрывающейся как бутон чайного цветка в кипятке, и растворяющейся в воздухе ароматом неведомой по притягательности силы. И, словно боясь наглотаться его еще больше, Фернан почти перестает дышать, мысленно вместе с Агнцем осторожно, как по льдинам, проходя шаг за шагом по плитам каменного пола. Сам он стоит в сапогах, но чем ближе белокожий Избранник к месту жертвоприношения, тем сильней раскаляется плита под графом, точно он стоит на адской сковороде. Жар томной змеей крадется от пяток, вьется по голеням, доходя до напрягающихся чресл. Тело, нехотя, поддается власти зелья, начиная овладевать душой.

Рядом чей-то хриплый, придушенный стон, наконец увенчивающийся судорожными шлепками плоти, завершающими очередную содомию, сбивает гипнотическое окоченение, которое медленно, как фата с невесты, сползая с рассудка Монтеро, открывает новое для графа чувство – собственническую ревность зверя. Самообладание графа напрягается в хрупкой невесомости и трещит по швам. Синяя маска леденеющим сквозь прорези взглядом проходится по волнам из красных плащей, часть из которых уже на полу, а часть - слилась друг с другом так, что стала единым полотнищем. Новое, волчье по голоду и жесткой корке злости, чувство проклевывается в графе, проползая по телу, пропитанному соками афродизиака: «Агнец мой! Только мой до того, как я швырну его под ноги Магистра! Как смеют все прочие смотреть на него и желать?!»
Охотник стоит поблизости к алтарю, где больше всего дурманных курильниц, заходящихся вьюжными порывами травяного дымка, но даже сквозь него Монтеро все четче ощущает запах Агнца. Мальчишка пахнет молочной сладостью первого весеннего луга, встретившего утро свежими бутонами цветов. Он дерзко молод и лунный луч, пробравшийся сквозь дырявый зев когда-то витражного окна, любуется собой на его золоченой коже.

Дрожа нетерпением самца, услышавшего первый зов плоти, граф едва сдерживается, чтобы не кинуться следом за черными тенями стражей, но, помня ритуал, терпит, не двигаясь до тех пор, пока прохлада чужого голоса не тревожит его:
- Следуйте за мной, - один из трепетных юнцов, манит в узкий ход в стене – Охота начинается.

Отредактировано Фернан де Монтеро (2015-02-13 19:09:30)

+4

53

В глотке будто побывали все сорта терпких соков истекающей ими залы. Отыскав магрибской работы кувшин с простой на вкус водицей на каменном выступе, Миро принялся жадно глотать, прислонившись боком к стене рядом с манящим конильо, почти захлёбывался, но не мог никак побороть головокружения, избавиться от сгустившегося полога собственного озверевшего дыхания. Капли струящимися нитями сбегали с уголка рта по вздыбленной шее, скатывались, посылая за собой колючие искры озноба, впитывались в отяжелело повисший плащ. Видение, отравившее изнанку разума, отступало неохотно, исчезало в распахнутых створках сознания злючим, ехидным призраком лютого волчьего гона по выжженной пустыне. Возбуждение терзало вздёрнутое словно на дыбу тело не хуже оголодавшей, спесивой суки. Мышцы натянулись стальными шипами. Изнутри обагрило щупальцами жара. Уступая ему, Миро притянул объятием кролика, цепляя за вихрастый загривок и не выпуская из руки горла кувшина, целовал пропахший кровью вязкий, цыганский рот, набухший бутон с разлизанными трещинками от укусов. Скользнул ладонью меж лепных бёдер, собирая мускусную испарину с мышечного рельефа и обвёл светлеющим взглядом кадык, настолько же соблазнительный как мелькнувшее в красочном ворохе юбок колено южаночки. Он хотел пробовать этого мужчину везде – в коридоре дома под надменными взглядами портретов семейства де Кордоба, в комнате таверны, в тесном алькове за сценой, в своей постели, где угодно, только не в галлюциногенном кошмаре.
- Всегда был слаб к этой отраве,-  поделился, вновь приникая к воде.
Что он подумает? Поплохело сеньору, пригубил сверх причастия вин и возбуждающей сладости яств? Под белой маской не разгадать. Миро закрыл глаза всего-то на терцию, а когда распахнул - почувствовал движение рядом. Понял, что остался один в ловушке ниши, и как штырь выдернули из искусно слепленной мясной куклы. От осознания близости маркой жути к горлу не ком подкатил – вздёрнулись осклизлые, илистые крюки якоря, вышли как насквозь пробивают хвостами водную гладь – в улыбку, лучше бы вышла у утопленника. Инстинктивно поправил маску. Неизвестный зельевар мог гордиться собой: так не подкашивало со времен знакомства с красными бобами, завезёнными на пробу ко двору губернатора. Всё ещё было невмоготу из-за тошноты, свинцовой тяжести обманчиво отступившего возбуждения, а пульс в крови, кажется, вновь вот-вот наберёт силу ударов каблука танцовщицы фламенко, резонируя о мембраны артерий, но уже легчало. Легчало… Марево бреда уступало зачаткам рассудочности. И зачинающемуся жалящему стыду. «Браво, сеньор Малатеста». Опоенные сим дивным экстрактом, не иначе как сцеженным из дьявольского лона, избранники и служители воплощения Бафомета были озабочены телесными нуждами, похотливой бойней и поклонением блуду, а не более тонкими вопросами. По крайней мере, первое время обходились без содержательных разговоров. Прямо вот ступай и вылизывай жезл строгого пророка, делясь восторгами к фокусу, хотя понятно, что, если встать на колени и подтянуться к зубодробительному фаллосу с монограммой самой Тьмы – дерзновенного адепта, скорей, им крепко поколотят и славно, если символически. Было бы в сим ритуалистичном акте побивания нечто инфернальное и колдовское, к чему страсть как охоча скучающая паства аристократии. Причастность к потустороннему возбуждает по-особенному. Когда-то один сановитый ватиканский эмиссар выразил ему мнение, что единственные ангелы, в которых стоит верить,- это белокожие прелестники-эфебы в шёлковых чулках с девственными бантиками подвязок и тугими эдемоподобными яблочками над ними, а будучи человеком солидным пригласил засвидетельствовать истинность чуда - гореть можно и на небесях. Но не сыскать такого ада, который способно сотворить в себе человеческое существо. Миро рассмеялся беззвучно таким мыслям, хоть выскабливай их из чаши черепа и бросай на алтарь. С деланной укоризной поглядел через резные, раскосые глазницы остроухой маски на белокрылые силуэты, парящие над сосущей пастью стонущего тела содомита-левиафана, которым вновь управлял с лобного места глашатай италийского еретика - непотопляемого Констанино Малатеста, безмятежно спящего сейчас в утробе кельи, под надёжным дозором его истово преданных, натасканных на опасность псов-матадоров.

Для тех, кому небезразличен глава секты

Сонный порошок Миро приобрёл около двух недель назад у марокканского купца для блистательной синьорины Лючии, которая тяжело переживала женитьбу своего щедрого поклонника и известного молодого волокиты герцога Антонио Понсе де Леона, чьё непостоянное сердце выскользнуло из пут любимицы ди Афальсо. Ради её отдыха и скорейшего избавления от любовной болезни он тщетно, но неустанно исследовал содержимое аптекарских лавок, скупал склянки, порошки и успокаивающие зелья. Ни одно средство диве не помогало: сон не шёл, лучик кордобского театра угасал. До опасного много внимания актриса стала уделять хересу. Уже не надеясь побороть её невроз, ди Афальсо со скепсисом выслушал и подвернувшегося вальяжного торговца-араба, нахваливающего товар, даже цинично поторговался. Однако, вопреки скромным ожиданиям, бледно-голубой порошок с летучим лакричным запахом возымел действие и обеспечил девушке мягкие объятия Морфея на диво споро. Когда Миро оказали неожиданную честь присоединиться к ужину с Магистром, он ожидал чего угодно – хоть зажаренных ляжек младенцев под соусом из слёз местного епископата, но, как оказалось, человек с печальными, необычайно светлыми глазами пригласил его вовсе не ради эффектности и обращения в каннибализм. Говорил, в основном, мэтр, сам подливал вино как полагается радушному хозяину, подкладывал аппетитные куски жаркого из ягненка с пышным хлебом и томлёными в пряностях сливами,- признаться, и впрямь отменными. Околдовывал декоратора тембром опытного, обаятельного лектора, ласкового палача, выдерживал паузы и прощупывал реакцию визави на свои риторические, казалось бы, вопросы и сентенции. Малатесто не требовалось доказывать лояльности, её гарантом было лицо актёра, которое отпечаталось на изнанке зрачков фанатиков у двери, ему, скорей, любопытно испытать метод убеждения на безбожнике. Миро всегда рисковал. Сколько себя помнил - не боялся свернуть шею. Сейчас он же подставлялся не только собственной шкурой, но и интересами Дона Диего, которые возведены в априори несколько лет. Слишком удачно всё шло – он понравился этому человеку, понравился как материал, как чуткий слушатель, достаточно свободного нрава, чтобы понимать, ведь ничто так не подкупает словоохотливых одиночек как общность грехов и заинтересованность. Жди подвоха - взвыла такая благоразумная мыслишка… но как только из коридора отчеканили «Господин, доставлено послание, которое вы ожидали», а Магистр покинул скромный по-монастырски стол и отошёл за бумагой, ди Афальсо повёл рукой над кубком и не колеблясь ссыпал в него содержимое массивного полого перстня, надетого по случаю важной встречи. В груди громыхнуло молотом, а сомневаться было поздно. Заметит? Почувствует разницу в привкусе? Все эти вопросы потеряли значение. Даже глазом не моргнул, едва паузы в возобновившейся речи Магистра перестали носить наряд софистики по мере опустошения бокала. Сославшись на усталость, чудовище, деспот, воплощенный полководец адских легионов, пожелал Миро насладиться сакральной ночью и мягко, но убедительно подвёл беседу к закономерной вежливости прощания. Актёр намеренно затягивал душевную сцену, стараясь не слишком сильно выдавать свой интерес к вежливо подавляемым зевкам. Выдумщик: нахваливал, разливался соловьём-менестрелем о сытном угощении, изящности мысли просвещенного мистицизма в эпоху упадка церковных нравов, остроте ума, обаянии скромности и харизмы идеолога, вспомнил строчки из трагедии:
                 Затопит этот Рим потоками огня!
                 О! Видеть, как его дробит небесный молот,
                 Как рушатся дома, царя венец расколот,
                 Последнего из них последний вздох узреть
                 И, местью насладясь, от счастья умереть!
(изм. Гораций)
Под них сеньор Малатеста и задремал, уронив голову на доставленное послание. Не теряя времени, Миро обыскал кабинет, жаль, правда, что ничего, кроме рецептуры афродизиака и пожелтевшего плана здания не нашлось, зато их можно было незаметно скопировать и вернуть обратно до того, как глава секты пробудится. Письмо аккуратно вытянул из-под скулы идеолога и внимательно, но бегло пробежал глазами, запоминая содержание и рисунок сургучного клейма. Вышел, впуская чёрных фантомов в келью. Проверили для вида и отпрянули. С таким слепым благоговением, бережностью приподняли спящего Магистра и понесли на постель, что Миро замер на пороге, на шаг, будто угодил ступнёй в трясину. Азартная весёлость и сосредоточенность дополнились вдруг подступающим к затылку стылым морозцем глубоких каменных мешков и казематов, который в нём всегда вызывали безумцы, готовые молча, без колебаний убивать и умирать за обычного человека, ничего не прося взамен. Идущие на смерть, приветствуют тебя. Впрочем, его даже не обыскали, наверное, были распоряжения на счёт скромной персоны актёра. Похищенное ди Афальсо спрятал в своей келье и вступил под свод купола, намереваясь по завершении одного из ритуалов отыскать в обволакивающем свечной киноварью бархате распутства импозантность Дона Диего, чтобы поделиться результатами. Стоило беречь индульгенцию аккуратности, не дав лишний повод для беспокойства и раздражения. Миро и так снабжал де Кордоба ими в достаточном количестве и с завидным постоянством - нужно же оправдывать репутацию беспутного приёмного сына.

Дослушав речь Мейстера и налюбовавшись перламутровым, охристым агнцем словно ожившей вдруг картиной, попавшей в лапы одержимых вандалов, Анубис выбрался из ниши в океан бушующего Содома. Шёл в самую сердцевину раздвинутой как уступчивые бёдра залы, плавно возвращался – к стонам опрокинутых в обморочное наслаждение, к варварской грубости и искушенному таинству пресыщения, ленным ласкам, звонким как пощёчины шлепкам, исторгаемым брызгам всхлипов, скабрезным словечкам и запальчивому шёпоту нефов, к неутолимому в своей божественной грязи порождению карнавала, сатурналий и поистине неронианского бесчинства. Проходя мимо шахматной маски и её запальчивого собеседника, тискающего молоденького бесёнка как аппетитную кухарочку,- обернулся через плечо, будто присматриваясь к подтянутой фигуре зрелого мужчины, зачем-то тщательно скрытой под плащом будто под доспехом, поколебался мгновение, замедляя шаг, но всё же... Нет. Не он. Он. Сейчас я сдам вас страже, Дон Диего. Сдам и - концы в воду. Миро безмолвно склонился и положил ладонь на грудь птицы. Губы – багровый изгиб, похожий на свежую рану, коснулись мёртвой щеки Чумного Доктора, слившись с матово-серебристой поверхностью маски в поцелуе Иуды.
>>> Келья Миро

Отредактировано Миро ди Афальсо (2015-02-13 14:40:04)

+2

54

[AVA]http://se.uploads.ru/i6JPY.jpg[/AVA]
внезапно Педро
Вино оказалось терпким и сладковатым. И Диего невольно по обыкновению винодела пытался разгадать, в который год было столько солнца, и где почва настолько богата, чтобы подарить напитку этот волшебный букет. Неторопливо прокатывая лакомство на языке, склонялся к виноградникам Хименесов. Соседи и конкуренты, с которыми, конечно, поддерживали ласковую дружбу домами. Не так уж много знати в этой округе, чтобы позволить себе открытые распри. Но норовили украсть секрет, переманить искусного бочкаря, перехватить выгодный контракт. Без этого, к сожалению, не делаются наши дела. Однако, грязь эта не всплывала выше приказчиков, и гранды могли раскланиваться на светских раутах, сверкая безупречной белизной манжет и перчаток. Старика похоронили недавно, а наследник его Педро – неужели и он здесь?! Закрыл было глаза, чтобы отдаться дегустации, но теперь жадно обшаривал взглядом сплетение тел. О, Педро вполне похож на совестливого сластолюбца, который исповедоваться будет так же истово, как пустится на охоту за новым пороком, стоит выйти из-под церковного свода… И как же занятно жить на свете! Неужели организаторы закупили вино без того,  чтобы познакомиться с маркизом? Нет, я желаю видеть этого человека в неглиже и в маске!  Беззвучный хохот толкнулся в горячие зрачки и покривил губы  сдержанной усмешкой над краем кубка. Он уже представлял аккуратные кисти младшего Хименеса, холеный рот, влажные оливковые глаза с их удивительным и искупительным выражением легкого стыда, как будто маркиз только что занят был чем-то невыносимо непристойным, но вот вы отвлекли его, и он смущено оправляет гульфик и промакивает рот кружевным платком.

Эрнан де Сото
- Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, - вспомнил Шекспира случайно и кстати. Нет лучшего способа уклониться от прямого ответа, чем отсылка к авторитетам и самый ласковый тон, объявляющий их обоих в равной степени  смиренными созерцателями игр Проведения. Вернул угольный цепкий взгляд своему приятному собеседнику, слишком трезвому для этого ревущего угара и от того в каком-то роде слишком беззащитному. Итак. Под покровительством Танатаса визави должен быть военным. И аристократом. Никакой палач не сможет поддержать пусть и примитивную, но светскую беседу. Разбойник? Сложная  доля – «нет привала – вся судьба перевал, бездорожье»? И легкая щекотка возбуждения. А что если он и впрямь говорит с законником? И как славно, что тот не просил обоснования сумасшедших фантазий сумасшедшего участника дьявольской фантасмагории.
- Допустим, часть  здешних гостей приехала из окрестных имений, но большинство вы будете видеть в городе каждый день… Я бы много отдал за удовольствие увидеть их сейчас  - без масок.
Разве не сладко заходить в дом, полный чопорного католичества, и в тени гостиной, прошитой лучами утреннего солнца, перекинуться парой уютных фраз с  приятным хозяином о том, как я умею прочесть твои мысли и помню твой рот и твои руки, amigo? Впрочем, что мешает тебе читать те же мысли в каждом порядочном доме, в каждой напудренной голове?
- Хотели бы вы читать чужие мысли, сеньор?
Вообразите, как грехи наши и преступления волочатся за нами длинными чешуйчатыми хвостами тьмы…

Ксавье и Васко
Блескучая оторочка губ винной пенкой и нежная впадинка на подбородке, заставляющая вспоминать те, что пониже поясницы, созданные специально, чтоб дразнить их влажно напористым языком или легонько – подушечками. Трудно, не узнать, если однажды видел и трудно поверить, если однажды наивно присвоил и воображал своим – сольно. Память подбрасывает ракурсы против желания, насмешливо сверяет картинки. Память – жестокая тварь. Беспощадная сука – память. Есть узнаваемая мягкость в ранимом местечке между большим и указательным пальцем, с которого так удобно есть соль, распивая  на двоих текилу. И однажды срисовав его взглядом, ты не пропустишь руку, выхваченную как четкая вспышка на смазанном фоне вакханалии. До того, как многократно облизанная тобой кожица станет колыбелью незнакомому члену, окаменевшему в припадке шалого вождения. Кончик носа погружается в жесткое золотое руно, колется, ноздри трепещут, цедят мускусный запашину незнакомой шкуры…
Жестокая галлюцинация – так болеть тобою!

Эрнан де Сото, Миро ди Афальсо
Миг рассуждения, смазанный гоном наркотического делирия. Истома, проступившая испариной на висках, когда на грудь прыгает пес преисподней. Невинная маска смерти, сотканная из тьмы и пороков, самых соблазнительных. Мальчик мой. Кончиками пальцев стек по теплому шелку в ложбинке, где гибкий хребет, когда поймал остроухого волка объятием. И легко бы поднял, отнимая от земли бесстрашного, брыкливого вольнодумца, но пожертвовал близость камуфляжу.
- Предавай меня, - губы вытолкнули беззвучный выдох в гордый кадык. Беззащитный и нежный, как затвор мушкета. Выплюнули. Анубис и Гор.
- Беспутной ночи, сеньор!
Отсалютовал кубком незнакомцу в сиянии Ин и Янь, оставляя его с вином и оторопелым от щедрой ласки служкой. Прекрасное наследство! Ну, пойдем, мой хороший. Пойдем! Как ты? Что у тебя? Увлекая Миро между колоннами, грел ладонь о капризный изгиб поясницы, где под смуглой кожей играют змеями тугие юношеские мышцы, создавая античную скульптуру рельефа. Не смущался отпахивать плащ, чтобы обнять приемыша. Ничего нового тот не увидит в сумраке нефа. Знакомый изгиб бедра поджарую сухосильную  икру и  коститое колено, кружево черной поросли в паху. Как пальцы насквозь узнают взмокшую от треволнений шкуру. А ты брился сегодня, мальчик? Когда подхватил его в сплетении венецианских каналов, в  топкой высокой воде, из которой по утрам в окна смотрели подмерзшие за ночь утопленники - пустыми глазницами карнавальных масок, так в то время было модно на османский манер выбривать пах, отчего отроки казались невинными до распутства. Если что-то еще могло добавить чистейшей непристойности самому сладкому совершенству… И какое чудо иметь ключ от тебя – ночью  называть тебя по имени, данному от рождения. Чтобы болючим стыдом и гневом, прошивало окончания нервов. Сердце в ссадинах. Будь моим поводырем, Пес Преисподней. Отведи меня туда, где ты спрятал желанное. И, может быть, я смогу отличить от тебя твои успехи. Не вскрывать жемчужницу алой плащаницы так же жадно, как буду просматривать принесенные бумаги, нарушая раковину свитков…

>>> Келья Миро

+6

55

Ксавье Ламбер
Колонны – ноги слонов, и можно опереться, если бы не казалось, что храмина ходит ходуном, как мышцы от оголтелого дыхания под лоснящейся шкурой, за оболочкой плаща цвета кровоточащего мяса, кажущейся ужасающе уязвимой к прикосновению, взгляду, удару. И в всполохах бичующих огней и шпор – глаз, проталкивающихся в растравленное наркотиком сознании – вязкая мякоть сладострастной судороги, пронзающей тело до такой откровенной истомы, что делается больно дышать, и стыдливая благодарность маске, что скроет эту яростную распущенность, застенчивую податливость и бешеную случку ртов, хуёв и пальцев, когда тело отзывается с блудливой готовностью.
Протестовал бы на «сильнее» вспыхнувшим взглядом, но в ответ лишь измусолил до истомы языком, а танцующие черти в пряных до изнеможения зрачках – бешеные. И мандражный глоток слюны под вдолбившийся на всю длину член, когда от рывка выворачивает, если податливо не подставить затраханную глотку. Вздёрнулся томными, непроницаемыми  от перегара похоти, растянутыми зрачками. Мокрая, шёлковая головка скользко потянула с угла рта сверкнувшую нить слюны, пенная слякоть соков обмазала губы маслом. Неласковая ворожба. Похотливая до конвульсии в поджатых яйцах и оглушительный выдох вперемешку с ударом струи спермы. Капли тёплые, жирные как капающий воск, в рот, подтёком по подбородку, вместе с настырными пальцами, со вкусом мускуса на язык, требовательно и безотказно от возбуждающей растерянности, когда сморгнул, глотая вязкое угощение, ошалевший от горячительной властности любовника. Безбожная хватка завязок за горло, и под кадыком застревает дыхание, липкое, отчётливое с привкусом семени, искусал бы пальцы за такие руки, но жаркая, предоргазменная похоть надрывает вывернутые дурманом нервы. До боли сжимает плечи. От неожиданного рывка напрягается холка, сердце заходится набатом, а губы ищут злого поцелуя. В горло. С кровью на белоснежных резцах. И сильнее. Яростнее покрывает иссушающими поцелуями – укусами шею и плечи, вздрагивая от обжигающего сладострастия, когда пальцы ласкают раздвинувшиеся ягодицы, и заходясь хриплым рычанием, когда они входят в течную дырку, растягивая, дотрагиваясь, вытрахивая до озноба, слепящей, больной конвульсии, от которой истекает член, марая живот любовника. Жестокость искусная как изнасилование, выдирающая с припухших губ стон. Бесцеремонный, ожесточённый от бередящего удовольствия, под собственный гон, когда насаживался на липкие от соков пальцы, глубже, чтобы до нутряного сопротивления. Тиски пальцев пропечатали плечи. Во рту дух спермы вперемешку с железом, месиво вкусов, одор запахов, плотный обруч кольца мышц по пальцам. До ласкового, правильного, бредового, сокрушительного прикосновения к вздыбленному хую, под которым растерзанное еблей нутро отзывается горючей конвульсией. Мышцы каменеют. И нарастающий оргазм через мгновения надрывает до саднящего шока, лунок ногтей в плечах, хриплого изгиба взмокшей хребтины. Габриель кончил любовнику на живот, впиваясь клыками в его плечо, заглушая рвущийся стон. Он не ласков. Скорее оглушён. От ебли пальцами болезненно сокращаются мышцы. Не отлавливает взгляд напротив, лишь, когда перевёл дыхание на губах расцветает прежняя улыбка, острый кончик языка облизывает солоноватый налёт. Выдыхает через нос. Отлипает от плеча. Блядская поза не смущает, когда катыш плаща обнажает избалованную еблей жопу, скатывается с колен, так чтобы обязательно «ой», и прикусив сосок любовника, языком подбирает жемчужные капли семени с живота. И молчится. Истома искупала горячее тело в восковой расслабленности. Движения замедленные, ленивые, капризные. Подтягивается повыше, обнимая за пояс, теперь уже с лукавым блудом в искрящихся зрачках рассматривая абрис маски, но знать, не знать, не хочется. Лишь приподнимает на сколько можно кожаную хламиду, скрывающую нижнюю часть лица и прикусывает подбородок, ощутимо цепляя крепкими резцами и топя улыбку в белоснежном оскале:
-Сеньор бесцеремонен до оргазма, мне было с вами хорошо.
Мягкий, кажущийся небрежным мазок поцелуя по скуле. Ниша скрывает от всех. По шкуре всё ещё мурашки от пережитой хватки, и рук, и харкающей струи спермы по губам. Опираясь о колено, с блаженным выражением собирается развалиться на пёстрых подушках, и ещё бы винной дури, и маски бы не мешали, а к нефу устремляются- голуби? Мотнул головой, тесняясь поближе к любовнику, проморгался – летучие мыши? Встревоженная горстка мусора, серая плёнка теней, заброшенная над головой, чтобы оросить плевочками мандража ожидание. Он с закрытыми глазами знает, что там, на алтаре, эти хлюпающие удары в чью-то вывернутую в ожидании слизистую, эти ароматы от которых становится трудно вздохнуть, этот голос, высокой музыкой, возносящийся под гулкий купол храмины, когда в бесстыжее от пьяной похоти тело отзывается каждое слово Мейстера. Этот гонг, как на охоте, когда гонят стадо слонов, чьи ноги напоминают эти колонны. Тело Жертвенного агнца источает светящийся пламя загнанной на убой нимфы. Сладостное томление в рисованной графике беспомощного великолепия и процессия, как величественная куртизанка, что взойдёт на эшафот, роняя свой плащ на потребу толпы. И сердце бьётся мерно и радостно, херес – нектар,  пальцы изнасиловали – до оргазма, мир плыл волнующим предвкушением чёрте чего, и желание требовать и веселиться обволакивало с неутомимой настойчивостью:
-Может, ну ее, маску? Вас не удобно словно бы целовать.

[AVA]http://se.uploads.ru/LHk3w.jpg[/AVA]

+4

56

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]
Габриель Васко
Он приходил сюда за этим. Скрыть маской лицо и обнажить звериную суть. Насыщая похоть и требуя, едва ли не рыча и стискивая зубы, новых и новых порций того, что пугливые обыватели именуют грехами души и плоти. Сейчас на его коленях металось, вздрагивало и стонало демоническое воплощение порока. Втискивалось членом в ладонь, принимало пальцы в себя с каждым разом глубже и непристойно изгибало хребет, а стоило согнуть пальцы, втиснуть сильнее во вспухшее нутро и тело дернулось, выгнулось, с шипением кончая скользкой струей. У Ксавье потемнело в глазах от вновь накатившего возбуждения. Не пальцами, а членом бы рвать податливый зад и кончить глубоко до сочной непристойной скользи растраханного зада. Брать и насиловать своих внутренних демонов, закутаться, как в одежды в плотное марево миазмов и оргазмических запахов - острых, соленых, сладких, выжигающих тело, марающих душу.
Он вздрагивал от укусов, шокирующе  злых и непристойно нежных, ловил в крепкое кольцо рук извивающееся беспокойное тело, утомленный невозможностью усмирить собственную тьму. Когда-нибудь сгорит с вот таким же ласковым хищником, не в силах удержать себя и порвутся последние цепи, выпуская внутренних демонов, разъедающих душу.
Губы близко, шепчут соблазны - снять маску, целовать. Лихорадочный блеск темных глаз впивается в зрачки и выворачивает душу на изнанку и капитан чувствует себя совершенно беспомощным. Едва не подается бесовскому призыву снять с себя последний покров, целовать губы, языком мешать языку, смять, запутать, откусить и выдрать, пачкая кровью резной подбородок.
Не отрывая светлых глаз от лица вольготно устроившегося на коленях алого беса, на волне своих мыслей провел пальцем по губам, ломая рисунок рта, словно уже видел фонтанчик, хлынувший изо рта на шею, погладил след на горле там, где врезался в беззащитную кожу витой шнурок завязки плаща. Целовал бы вздрагивающее в конвульсиях, шокированное болью горло, плечи, высасывал порок из твердого шарика соска, рвал бы его зубами, захлебываясь эйфорией счастливого безумия.
Ксавье улыбался своим мыслям, наблюдая на теле следы своих незримых фантазий, медленно приходя в себя, возвращая тело к ощущениям, а разум в зримую реальность. Действие дурманного питья ослабло, измученный галлюцинациями мозг неохотно, но трезвел, не было рваных ран от укусов, не била кровь из горла - живой игривый зверь ластился, а вокруг продолжалась вакханалия душной страсти.
- Иных зверей лучше держать в намордниках, - ответил и погладил пальцами губы, подняв взгляд, увидел из-за плеча любовника алтарь, распростертую жертву и плотное кольцо тьмы, окружившее его и, внезапно, скрывшее золотистое нежное тело.
Церемония продолжалась, раскручиваясь спиралью новых событий.
Утомленный взгляд метнулся прочь от возвышения, скользнул по нагим телам в зале, задержался на паре масок, не отрывающихся друг от друга, несмотря на торжественные речи Церемониймейстера и, наконец, остановился на чуть выгоревшем рисунке созвездия на смуглом предплечье. Улыбнулся незримо, глядя на него. Забавно, сейчас этот бесхитростный рисунок татуировки показался единственным надежным оплотом ускользающей реальности.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-16 20:39:22)

+5

57

Он стоял и просто наблюдал, притаившись у дальней колонны. Это была далеко не первая встреча, которую он видел и не первая речь, которую он слышал от глашатая своего господина. На месте этого мальчишки уже побыли многие, слишком многие, чтобы Ромио прекратил вести счет. Блондин мог только догадываться сколько их было вообще. Когда-то он и сам побывал на алтаре, с той лишь маленькой поправкой, что он не был пафосной жертвой, на которую велась охота. Он был избранным учеником посвященным Тьме. И Тьма поглотила его, развращая душу с каждым днем все сильнее, давая упиться ее сладостью, обещая неземные богатства, кровь, жертв, власть. Силу, ради которой блондин и подписался на это.

Власть к нему пришла. В каждом городе, где бы они с Константино не проводили подобные мессы у магистра был свой Мейстер, проводящий основные ритуалы, заслуживший Знание и доверие господина. Их было много, они поддерживали Храмы в должном порядке, собирали людей, захватывали души. Константино был главой всего этого, личным наместником Асмодея на бренной земле, проводником в нижний мир, в Геенну Огненную. А Ромио - его правой рукой, наместником, символом его успеха. Белокурый и красивый, с холодными глазами ночной фиалки, маркиз выделялся из стаи черногривых испанцев, привлекая к себе внимание на улицах города, на приемах и балах. Он упивался этим вниманием, собирал косые взгляды и коллекционировал шепотки. Внимал слухам о его вампиризме, о его преданности дьяволу (или того хуже - Малатесте) и отречению от Церкви, и продолжал терроризировать слуг в доме хозяина, запираясь с молодыми мальчиками в подвале, кнутом и огнем вымещая на них свою злобу и обиду за сломленную жизнь.

Он смотрел. Наблюдал за мессой, жадно ловя каждое слово Мейстра, прислушиваясь и контролируя, зная, что не может вмешаться в начатый ритуал, но желая сорваться с цепи, больно сдавливающей горло. Он ждал конца Посвящения, чтобы выйти и рассмотреть подробнее, возможно, присоединиться к развлекающимся в зале людям, а потом рассказать все так неудачно уснувшему хозяину. Если что - придется справляться самому.

Он наблюдал за подготовкой Жертвы, просчитывая про себя каждый жест и каждое движение, постукивая ухоженными пальцами по рукояти длинного кнута. Слуги не видели его и пусть, не нужно вселять им больший ужас и трепет, чем тот, который они испытывают, глядя на Мейстера. Пока все шло так, как надо. Некоторые одурманенные "гости" отказывались замечать церемонию, некоторые напротив отнеслись к этому с бешеным фанатизмом. В такие моменты блондин до ужаса гордился собой и своей работой.
Сейчас, глядя на конец ритуала, возвещающему о начале охоты, Раниали пытался зарисовать его, завороженный открывшийся картиной. Тонкий угольный карандашик порхал по желтому пергаменту, выводя четкие линии, запечатлевающие исход очередной мессы. Осталось дождаться аукциона и отдаться игре.
Он отбросил пергамент и карандаш, взял золотую полумаску, скрывающую лицо ровно настолько, чтобы смазать впечатление о себе. Повертел ее в руках, внимательно рассматривая, надел, распустив волосы и поднялся, жестом подозвав мальчишку-слугу. Тот подошел, держа в руках бокал с красной густой жидкостью.

- Холодная? - брезгливо спросил блондин, искоса взглянув на мальчика. Тот сглотнул, покосился на кнут в руке господина и замотал головой, пробормотав что-то вроде "свежесцеженная".  Ромио усмехнулся не разжимая губ и принял бокал, пригубив его и слизнув капельку жидкости с бледных губ.
Кровь.

Отослав мальчишку, он вышел из своего укрытия, выделяясь среди пришедших белоснежным тонким хитоном, подобно греческим жрецам. Яркое белое пятно на фоне черной мессы, светлый ангел с черной душой. В правой руке он держал кнут, которым погонял нерасторопных слуг, не успевших вовремя поклониться, в левой - бокал с настоящей темной кровью, которую пил маленькими глотками, пока не успела свернуться.

Он понял, что немного забылся и заигрался, когда осознал, насколько выделяется среди остальных. Верно, тот факт, что его никто не знает - еще не повод нарушать правила. Блондин сменил хитон на плащ, кнут отдал пробегающему мимо слуге. Однако, с бокалом расстаться не пожелал. Что же, кажется, сейчас уже лучше.

Отредактировано Ромио де Раниали (2015-02-16 19:30:32)

0

58

Мейстер проводил взглядом окруженного черным караулом Агнца, поймав себя на мысли, что вот уходит, просыпаясь, как песок сквозь пальцы, его последняя мистерия. Дальше лишь суровое блядство, угодное Владыке разве что размахом святотатства и глубиной падения бессмертной души. А он сам, посвященный в таинства бытия самим Магистром, способный читать в потоке времени знаки Его прикосновения, лишь услужливая сводня, жалкий торгаш, не способный проникнуться собственным товаром достаточно, чтобы возжелать самому. Ох, если бы он мог замесить из этих тел тугое тесто, сыпанув по вкусу соли-перца, да зажарить этот мясной пирог на адском костре в своем соку до полуготовности, убив смрад живой плоти, оставив внутри нежно-розовым, сочным, и подать это роскошество Владыке на обед - вот была бы радость!
Музыканты сопроводившие торжественным песнопением исход Агнца, снова заколыхали воздух под сводами восточными мотивами. Слуги принесли к алтарю клетку с черным мяукающим зверьем внутри, известным воплощение Сатаны. Церемониймейстер в очередной раз окинул взглядом паству и провозгласил:
- Братья мои, скрепим же наш союз клятвами взаимной жертвы: плоть за плоть, душа к душе! - извлек из клетки кота и, погладив по блестящей шерсте, отпустил, провозглашая вслед:
- Приведи мне первую Невесту!
Черный кот, соскочив на мягкие лапы с изяществом и грацией, доступным разве что лучшим куртизанкам Венеции, прошествовал к пирующим друг другом гостям с равнодушием заласканного умелыми руками любовника, звеня серебристой песнью миниатюрного колокольчика на ошейнике. Всем своим видом кот говорил: «я тут божество, смотрите на меня, желайте меня, следите за мной и возможно… только "возможно"!… я одарю ваш мир своим великодушным выбором, возможно… и это только мой выбор». По пятам зверя шел служка, и любопытные взгляды теперь были прикованы к этой паре. Кот сделал еще несколько шагов, а затем, словно увлекся запахом, просеменил с серебристым перезвоном к объекту своего вожделения, к нишам, шмыгнул под вкусно пахнущий валерианой плащ (о! эти скромные хитрости великих месс!), обтираясь о прохладные голени выгнутой спиной.
Следящий за выбором отрок, поспешил к первому Избраннику (Габриель Васко), помог встать, и подхватил тут же впившегося в него когтями слугу инферно. Из воздуха соткались другие слуги и повели первую «невесту» к алтарю. А кот возвращен был в свою клетку.
Похотливо взвизгнули валторны, пухленькими мещаночками, попавшими под обстрел гусарского внимания, Мейстер помог пьяному от похоти гостю подняться на возвышение к алтарю, так что товар был теперь на виду у всякого способного оторвать себя от аперитива свальной вседозволенности. Ласковым искусителем зайдя со спины, распорядитель потянул шнурок плаща, и багряница окатила кровавой волной соблазнительную смуглость блестящей от пота кожи, распутный рисунок крепких мышц, уступавших античным канонам в изяществе и выдававших привычку лота к многому труду, свежую зрелость и неплохое здоровье. И растеклась у ног лужей пурпура.
- Повернись ко мне, брат, и назови свою цену.
Теперь зрители могли полюбоваться разлетом плеч, широкой спиной и аппетитным задом товара. Дав им возможность соблазниться бликующими каплями пота, стекающими по ложбинке хребта, Мейстер вышел вперед и огласил цену.
- Желающий обладать этим искусительным даром нашего Господина, должен показать свою силу и ловкость, а так же умение владеть кнутом!
Недаром говорят арабы: "отправляясь в сераль, бери с собой плеть". Невеста томилась, облитая полутьмой, поблескивая золотистым декором маски. В душном зале повисла пауза, полная важных шорохов и стонов.
- Желающий приобрести в свою собственность тело и волю этого инкуба до будущего рассвета, должен потушить 5 свечей в канделябре ударом бича. Не повредив ни свечи, ни подсвечник.
Служка немедленно принес серебряный пятисвечник и поставил его на алтарь. Алые свечи сочились раскаленным воском.
- Смельчаки могут выйти к алтарю.


Желающие побороться за лот могут отписаться в теме обсуждения квеста, откидать там кости по принципу "кто больше", обсудить детали и получить 2 дня на написание поста.

+6

59

[AVA]http://media-cache-ak0.pinimg.com/736x/43/38/e7/4338e77728edfae8350869d39a8ab6c6.jpg[/AVA]
..И хотя тот опирался руками о рифленый ионический столб сдвоенной колонны, Рафаэль держал мужчину, прижав к себе за талию и за грудь. Минуты, когда тело дрожит от слабости, и ты доверяешь себя другому, меняют обоих. А сейчас Рафаэлю казалось, что нечего было менять. Было естественно, как дыхание, что этот человек доверял ему себя, было естественно обнять его и поддержать, словно они были вместе едва ли не жизнь.

Мгновения, когда их тела вздрагивали в накатившем экстазе, слепящая сила ощущений, бездумность и упоение, - все было свито в клубок вокруг двоих, прижавшихся потными, резко пахнувшими телами друг к другу, под эфемерным прикрытием плащей.
Рафаэль провел пальцами по влажной от пота полоске волос, убегавшей вниз от пупка мужчины. После экстатического забвения минуты распались на отчетливые выхваченные поврозь картины. Его руки, припавшие к острым, с натянутой по костям кожей, бедрам мужчины. Сумасшедшее чувство восторга, накрывшего их одновременно. Изумление и мощная волна благодарности, огненный всплеск наслаждения в миг, как он понял, что его помощь не нужна, что мужчина кончил, не касаясь себя руками, на пике их взаимной близости.
И поцелуй. Глубокий, чувственный... небесно чистый, венчавший их внезапное наваждение.
Рафаэль не помнил ни прошлого, ни себя, ни того, что было вокруг. Не задумываясь, он чувствовал своего партнера как себя - и знал, без размышлений и осознания, что тот чувствует Рафаэля точно так же, насквозь, самим собой.
Потом острота чувств отступит, вернется внешнее, чужое.
Но это - было. И оба они не смогут, не захотят быть прежними.
Больше всего Рафаэлю хотелось сейчас шепнуть: останься.
Со мной.

Задержать миг. Остановить время.
Значит, вот как это происходит. Все прежнее было лишь обещанием, подготовкой к этим минутам и этому человеку. Тусклым предзнанием.
Рафаэль вышел из мужчины с бережностью, отвлекая его поцелуем. Сейчас их тела были предельно чутки, и касание перышка могло ощущаться как наждак. Еще с войны Рафаэль овладел палаческим искусством причинять боль,- сейчас это знание позволяло ему быть особенно чутким и осторожным. Его рука в просторных складках плаща, используя шелк как особую материю неги, прощально ласкала грудь и живот неизвестного. Сквозь отступающий дурман Рафаэль начал слышать и воспринимать что-то извне. Какие-то досадные, резкие, отвратительно навязчивые голоса, какую-то профанацию святости, неуместную, как крикливая подделка, теперь, когда встретились и узнали друг друга они двое.
“Останься со мной…”
Но Рафаэль не сказал этого. В некий момент в сознание прорвался смысл того, что вещал глашатай срамного действа - и заполнил его мысли.
Что? “Не-вес-та?!”
Черный кот, дурной от ароматов, вальяжный и полный собственной игривой важности, брел между телами, в сопровождении миловидного служки. Выбор?.. Паскудная догадка прорисовалась в мыслях Рафаэля с четкостью стратагемы. Твою ж мать да перемать, этот котяра может воткнуться в любого, ведь бесчинному святотатству без разницы выбор, - и затем…
Не думая, чисто в инстинктивном порыве, он развернулся к черному паршивцу, одной рукой рывком натягивая на лицо маску, точно опуская забрало, другой - неуклюже запихивая своего неизвестного любовника себе за спину, будто собирался героически воевать за него со всем черным кошачеством Ада. Рафаэлю и в голову не приходило - ни в которую - как забавно смотрится его жест, если вообще хоть кому-то захотелось бы на него взглянуть. Чувство угрозы его собственности, его имуществу - а сейчас этот мужчина принадлежал только ему, и вовеки веков аминь! - вскипело где-то в поджавшемся животе и прихлынуло сквозь тело яростной красной волной.

Только коту было до них двоих так же мало дела, как и всем прочим, не сводившим с кота азартных глаз.
И через мгновения Рафаэль это понял. Кошара шел в совершенно другом направлении, собрался воткнуться в совсем другого кого-то, а по тому, как он это проделал, Рафаэль сообразил, что подманили его мяун-травой или чем-то вроде кошачьей мяты.
Он хохотнул, резко и тихо. Избранная “Невеста” была вовсе не против своего избрания, невинность принцесс так и осталась нетронутой в тумане детских сказок, и воевать тебе, рыцарь, было не с чем и не ради чего.

Рафаэль медленно выдохнул, разгоняя туман укура. Агирре. Где-то здесь он должен найти Агирре.
Парень попал в этот вертеп по его, Рафаэля, неведению и вине, - еще неизвестно, не воткнется ли одурелый кошак при следующем проходе в сурового мадридского ханжу, и чем все обернется.
Рафаэль оглянулся на своего партнера, вздохнул и с сожалением тронул пальцами его грудь, немо прощаясь. Быть может. Когда-нибудь. Не здесь, не в сраме и хаосе. Быть может.
Он шагнул в марево ароматов и смрада, тел и теней,  будто разрывая живую ткань, возникшую между ними двумя, шагнул, скривившись от почти физической боли под золоченой маской.
Надо найти Агирре.

..Ирония ситуации так никогда и не станет ему известна.

***
“А хороший у этого сержанта голос. Подходящий”. Рафаэль остановился среди потянувшихся вслед за процессией оргиалов и одобрительно выслушал раскатистое вещание с амвона. Подсвечник выглядел замысловато. Свечи горели ровно, устойчиво. Кнут - а то нет! - был ритуально черным.

Среди дурмана и сладострастных миражей на Рафаэля пахнуло жарким летним сеном и пылью, - как за спиной, он услышал детский смех и удары длинных плетеных кнутов по дороге, вздымавших клубы пыли, щелчки в воздухе, по  высокому разнотравью, снося колоски и головки полевых цветов… грохот колес и свой ухарский вопль, со свистом крекера влет над ушами коней, и завистливая брань Пепито Мойи, похвалявшегося было своим искусством кучера…
Рафаэль оттолкнул кого-то с дороги и шагнул вперед, к алтарю. От канделябра его взгляд скользнул дальше. Парень, стоявший в набегающем свете свечей и факелов, прямой и статный, каждой линией влажных мышц излучал пьяную негу, томящую до боли страсть, от какой вдруг пересохло во рту.
“Какого черта, что я с ним буду делать, да еще и до утра?..”
Немало он сомневался и в том, что осилит, почти сразу, третью проверку на мужество, после первых двух, страстных и взахлеб.

Но Рафаэль уже понял, что поднимается по плоским ступеням и протягивает руку за бичом. Он сам не знал, что здесь так его приманило - детский азарт? Дымящееся желанием и соблазном тело парня?.. Исчерна-жаркий взгляд парня сквозь прорези маски дразнил вызовом.
“Я же Агирре должен найти, хорош дурить!”
Желание тянуло каждую жилку. Желание снова ощутить в руке плетеное кнутовище, приятную тяжесть, вспомнить, как отвечает размаху все тело…
“Это недолго”.
Нетерпеливым жестом Рафаэль приказал всем отойти подальше. Он был не против увидеть, как под шлепком бича по лоснящейся потной коже засочится бисером кровь, но ровно столько и там, сколько и где он захочет видеть. Не по небрежности. Да и случайно задев кого-то, он мог сбить удар вдоль свечи.

Бич был исполнен умельцем, рукоять лежала в ладони тепло и весомо, живым продолжением змеилось от кнутовища тело, примерно восемь пальмо в длину, и завершалось продырявленным крекерочком на коротком ремешке-связке. Отступив от алтаря, Рафаэль пропустил все переплетения хлыста сквозь ладонь и мягко описал пару-тройку дуг, приноравливаясь к весу и жесткости кожаных ремней. Он был пьян, вином, ароматами, теплой усталостью недавних соитий, пьян и бесшабашен, он ласкал плеть как живое тело, перебирал по ней пальцами, будто хотел раздразнить в ней охотку, и когда почувствовал ее шепчущий отклик, - рассек воздух певучими, перетекающими один в другой ударами.
Не переставая хлестать воздух, Рафаэль повернулся к алтарю, сделал фехтовальный выпад вперед и позволил бичу длинной дугой просвистеть над свечами. Змеясь, черная стрела пронеслась почти вплотную к огням. Три из пяти погасли от порыва воздуха.
Два, крайние, нижние из всех пяти, оставались гореть.
Бич продолжал движение по дуге, возвращаясь, свиваясь в кольцо, - и встречный рывок воздуха сбил еще склоненные к черным стеблям фитилей лоскуты синеватого пламени.
Позволяя руке завершить начатый жест, Рафаэль дал инерции протащить бич через воздух до пола и позволил ему замереть у босой ноги. Потом вернул служителю.
Он самодовольно улыбнулся под маской. Тело помнит, пусть даже забудет голова, тело помнит каждое сделанное движение и каждый твой вздох… поцелуй украдкой, и каждую ласку, когда солома колюче втыкалась сквозь потертые штаны везде, куда могла.
О, так значит, Хосефе она втыкалась еще больше? Пухляночке Хосефе, с ее маленькими нежными грудками, с телом, на котором могли остаться синяки даже просто от слишком крепких пальцев?
Впервые, спустя больше десятка лет, Рафаэль озадачился этим воспоминанием.

Отредактировано Рафаэль Альтамира (2015-02-18 17:13:36)

+4

60

[AVA]http://savepic.su/4915094.jpg[/AVA]

Черный кот появился из ниоткуда, выскользнул из-за колонны, уставился хризолитовыми глазами, раскрыл пасть в беззвучном мяве и скользнул атласной лентой вокруг ног, зазвучал завораживающей колдовской мелодией, когтил алый плащ и терся лбом, звал куда-то за собой.
Ксавье откинулся назад, с удивлением и долей любопытства наблюдая за тем, как уводят его случайного любовника.
Чтобы лучше видеть разворачивающееся действо, капитан поднялся, шагнул ближе и оперся плечом о колонну.
Смуглого жеребца едва ли не минуты назад откидывающегося и дрожащего в его руках от оргазма провозгласили невестой. ЕГО невестой, стало быть.
Что ж, Ксавье ничуть не оспаривал правильность утверждения. Тот, кому посвящали все эти ночные пляски и непотребства, умел выбирать себе самых лучших. И вряд ли в зале найдется кто-нибудь превосходящий по достоинствам алую маску.
Капитан невольно забылся, залюбовавшись литыми мышцами груди, рук и пресса. Лишенный плаща, лот, выставленный на продажу выглядел великолепно и без дополнительных украшений. Не нужно посыпать золотой пылью и натирать маслом изгибы упругого пресса, не требуется выгодный свет, чтобы выделить рисунок длинных мышц спины и круглых крепких ягодиц. Как не поверни этого красавца, посмотреть есть на что - долго, не отрывая взгляда и вожделея обладать сильным телом.
Ведущий торжественно провозгласил цену - сбить пламя свечей кнутом.
Значит, песнопениям конец, начинается развлечение. Что предложат любителям острых ощущений на собраниях клуба никто заранее не знал. Это и было тем самым сюрпризом - изыском, заставляющим зудеть нутро от любопытства и предвкушения.
Сейчас Ксавье остро пожалел, что в своем беспечном детстве мало проводил за играми деревенских мальчишек из их поместья. Отец разрешал повеселиться, но времени на отдых своему сыну выделял ровно столько, сколько выделял любому своему матросу на корабле.
Капитан помнил, как сельские пастушки, со смуглыми мордочками и приперчёнными веснушками, облупленными от солнца носами, лихо управлялись с кнутом, возвращая домой стадо с выпаса. Как, проходя мимо ворот поместья, свистели, вызывая сына виконта де Ламбера, и он сбегал с ними, чтобы также беспечно погулять, пощелкать кнутом, аж до слез жмуриться от боли, когда конец кнута, сопротивляясь воле и пренебрегая незавидными умениями, хлестко чиркал по плечу или руке. Выгоревший пушок тонких волосков, покрывавший загорелую кожу, вставал дыбом. Ксавье шипел и крепко сжимал зубы от боли…
Нашел время предаваться воспоминаниям. Нет уже и виконта де Ламбера, детство лишь иногда мелькало далеким отголоском памяти, босоногие деревенские озорники стали степенными крестьянами, а мальчишка - капитанский сын, утратил все - честь, дворянский титул, офицерское звание, стал пиратом, губил души, отнимал жизни, погружался в пучину порока все глубже и глубже, наслаждаясь внутренними монстрами, холя, лелея и взращивая новых.
Кто бы знал, что так неожиданно эти пять свечей в канделябре и кнут, свернутой змеей покоящийся на алтаре рядом с серебряной гнутой птичьей лапой подсвечника заставят снова захотеть пощелкать кожаной витой змеей, прикусив губы от азарта.
Из толпы появился первый претендент. Ксавье щурился, покусывал от азарта губы, следя за каждым его движением, одобрительно щелкнул пальцами при особенно хорошем ударе и разочарованно всплеснул рукой при “холостом”.
Изысканная, мраморная с золотом маска, еще не отошел в сторону, как он вскинул руку и произнес неожиданные для себя слова.
- Я попробую купить.
Капитан отделился от колонны и направился к алтарю.
На самом деле лот был достоин испытания за себя намного боле трудного, чем тушение свеч. Капитан еще раз глянул на подиум, улыбнулся под маской и взял кнут, размотав его и примерно определив длину, затем отошел на нужное расстояние, посмотрел на мирный трепет пламени свечей, взвесил на ладони кнутовище, оглянулся по сторонам, примеряясь к размаху и проверяя нет ли препятствия. Чуть сместился влево, подальше от колонны.
- Достойные сеньоры, отойдите на всякий случай, - негромко обратился к тем, кто возлежал на просторном ложе справа от него и лишь после того, как убедился, что требуемый простор имеется, замахнулся кнутом, мысленно послав его кончик прямо на фитиль свечи. Так же, как и делал в детстве. Только вместо свечей тогда были яблоки.
Как и ожидал первым ударом не сбил пламя, но хоть канделябр не завалил.
Снова свист и щелканье кнута - свечи лишь метнулись пламенем, затрепетали насмешливо, что, мол, капитан, не дается? Это тебе не шпагой махать, да не из пистолетов палить, раздавая пинки абордажной команде для воодушевления.
Рука привыкла, вспомнила движения и третий посыл кнута сбил пламя аж двух свечей сразу.
-Ха! - тихо и восторженно вырвалось из груди. Он не ожидал, что такое искренне удовольствие и ликование получит вот здесь в оскверненных руинах монастыря, среди ослепленных похотью множества мужчин, искавших только плотские утехи, да грехи.
Дальше дело пошло лучше. Один раз капитан снова чуть не сшиб к чертям собачьим канделябр, когда конец кнута прошелся по ножке, однажды чуть не задел кого-то там справа, услышав тихое, но шутливое проклятие.
Последним ударом затушив свечу, капитан снова свернул кнут, любовно погладил выделанную кожу и положил его на место.
Затем поклонился коротко тем, кто был на подиуме, блеснул глазами сквозь прорези маски на лота и отошел в сторону, ожидая продолжения.

Отредактировано Ксавье Ламбер (2015-02-18 20:52:39)

+6


Вы здесь » Кровь и кастаньеты » Кордоба и окрестности » Руины монастыря Сан Жеронимо